Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение
высшего образования 
Владивостокский государственный университет экономики и сервиса

 
Архетипические и социокультурные основы правопонимания и правовой политики 
российского государства

Владивосток 2015
Издательство ВГУЭС 

УДК 340 340
ББК 67.0

Рецензенты:

Босяцкий Адам 
Доктор юридических наук, профессор
(Польша) 

Мордовцева Т.В.
доктор культурологии, профессор
(Россия)

Авторский коллектив:

Овчинников А.И. - доктор юридических наук, профессор, профессор 
кафедры частного права Института права ФГБОУ ВО «ВГУЭС» 
Мамычев А.Ю. – доктор политических наук, кандидат юридических наук, доцент, заведующий кафедрой теории и истории российского и зарубежного права 
Института права ФГБОУ ВО «ВГУЭС»
Мамычева Д.И. – кандидат культурологии, доцент кафедры философии и юридической психологии Института права ФГБОУ ВО «ВГУЭС»
Манастырный А.В. – кандидат юридических наук
Тюрин М.Е. – кандидат юридических наук, Федеральный Судья Новочеркасского городского суда Ростовской области
Юшко А.В. – кандидат юридических наук, преподаватель Ростовского юридического института МВД России 

В монографии представлено комплексное рассмотрение архетипических и социально-культурных основ преемственного развития национального правового мышления, дается теоретико-методологический анализ основных типов правопонимания, обосновывается их значение для развития юридической практики, а также формулируются ключевые характеристики и особенность национального правового мышления. Отдельная часть работы посвящена обоснованию влияния архетипических структур и социокультурных доминант российского общества на развитие правовой политики российского государства в условиях системных (духовно-нравственных, социально-экономических, политических, глобализационных и иных) кризисов. 
Монографическое исследование адресовано специалистам в области правоведения и государствоведения, профессиональным юристам, политологам и политикам, всем тем, кто интересуются историей, современным состоянием и перспективами развития юридического мышления и российской государственности. Кроме того, издание может быть использовано в качестве учебного пособия по спецкурсам, читаемым юристам, политологам, социологам и др., а также использоваться для написания выпускных квалификационных работ, магистерских диссертаций, диссертационных исследований по схожим проблематикам. 

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

РАЗДЕЛ 1. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИ ОСНОВЫ СОВРЕМЕННОГО ПРАВОПОНИМАНИЯ И НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОГО ИЗМЕРЕНИЯ ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ

Глава 1. Современное понимание права
1.1.	Правопонимание в системе юридического знания
1.2.	Типы правопонимания в современной теории права
1.3.	Понимание права как познавательная деятельность
1.4.	Методологический поиск синтеза типов правопонимания

Глава 2. Архетипические основы национального правового мышления 
2.1.	Культурно-антропологическая парадигма политико-правового познания
2.2.	Концептуально-правовые интерпретации архетипа 
2.3.	Роль и функции архетипических структур в правовой жизни общества
2.4.	Архетипическое кодирование трансформационных политико-правовых процессов

Раздел 2. ПРАВОПОНИМАНИЕ И НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНЫЕ ОСНОВЫ ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ 

Глава 1. Понимание права в развитии современного российского общества 
1.1.	Национально-культурные предпосылки обыденно-повседневного понимания права 
1.2.	Архетипы национальной культуры в эволюции российского государства и права
1.3.	Роль национальной культуры в правовом развитии
Российского государства 

Глава 2. Национально-культурные основы правовой политики 
2.1.	Концептуальные основания правовой политики России
2.2.	Современные национально-культурные доминанты развития правовой политики государства
2.3.	Формирование профессионально-практического понимания правопонимания в современной России

РАЗДЕЛ 3. СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ И НАПРАВЛЕНИЯ РАЗВИТИЯ ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА 

Глава 1. Процессы глобализации и правовая политики российского государства
1.1.	Универсализация понимания права в процессах глобализации
1.2.	Проекты глобальной десуверенизации государственно-правовых пространств как процесс формирования нового правового и политического мышления 
1.3.	Стратегия реформирования политических и правовых
институтов: конфликт либеральной модели и национальных традиций  

Глава 2. Трансформация правовой политики России: ценностно-нормативные и институциональные особенности 
2.1.	Уровни и формы архетипического кодирования развития национальной правовой культуры 
2.2.	Институционализация частноправовых интересов: национально-культурные основания российской цивилистики 
2.3.	Правовая политика в сфере защиты национальных культур: 
вызовы модернизации и глобализации  

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ 

Правокультурное измерение правовых явлений и процессов становится одной из необходимых составляющих постижения права, его осмысления и действия, в контексте определенной общественной среды. Весьма перспективным в этом плане представляются исследования, направленные на реконструкцию архетипических структур национальной правовой культуры, их влияние на развитие последней. Следует отметить, что в настоящих исследовательских проектах, ориентируемых на анализ ментальных характеристик российского общества, пока достаточно мало уделяется внимания этим культурным кодам, оказывающим существенное влияние на правовое поведение, правовые чувствования и эмоции, юридическое мышление, культуру, правогенез в целом.
Понять эволюцию российской мыследеятельности, эмоционально-психологического и правокультурного фона исторического развития институционально-правовой сферы, т.е. тех закономерностей, факторов и случайностей в развитии отечественного государства и права исходя из абстрактных логико-методологических процедур представляется невозможным, поскольку право, как справедливо полагал Р. Иеринг «живет не только тем, что его знает, но еще и тем, что его чувствует». 
Причем реальная юридико-политическая практика показала, что проект правовой стандартизации развития общественных систем приводит к хаосу, «смуте» в функционировании не только внутреннего правокультурного пространства, но и внешнего международно-правового сотрудничества. Иллюзорность этого проекта очевидна, поскольку невозможна стандартизация и унификация правового развития неоднородных культурных пространств. Известная формула историка государства и права Н.М. Карамзина, ставшая «судьбоносной» для всей эволюции российской правовой системы, остается и до сих пор теоретико-методологическим и практически «императивом»: «Законы народа должны быть извлечены из его собственных понятий, нравов, обыкновений, местных обстоятельств… Русское право также имеет свои начала, как и Римское; определите их, и вы дадите нам систему законов». 
В этом плане реконструкция архетипических основ правокультурного развития того или иного общества, понимания процесса социокультурной преемственности, доминант и факторов, влияющих на стабильность и упорядоченность общественного взаимодействия, уровней архетипической обусловленности правовой культуры общества, представляет собой не столько теоретический, сколько практический интерес. Подобные исследования актуальны и востребованы, поскольку связаны с формированием адекватной российскому обществу правовой политики, направлений институциональных реформ, формулированием ясных основ и приоритетов законотворческой деятельности, а также способствуют, в стратегическом плане, обеспечению национальной безопасности России.
Другой аспект проблематики, затрагиваемый в работе, связан с исследованием правовой политики современного российского государства в контексте национально-культурной обусловленности. Очевидно, что правовая политика является важнейшим инструментом формирования надежной и стабильной системы обеспечения национальных интересов Российского государства. Полемика по поводу сущности данных интересов, их направленности и идеологической адекватности продолжается уже более пятнадцати лет – с началом реформ политической и правовой системы. При этом отечественная научная мысль оказалась перед сложным выбором: проводить реформы по стандартам западных индустриальных государств либо осуществлять модернизацию российской государственности с поправкой на самобытность и поиск собственного пути. Иными словами, в настоящее время вновь актуализировался вопрос, которым задавались еще в XIX столетии славянофилы и западники, либералы и почвенники, реформаторы и консерваторы: по какому пути развиваться России. Между тем ответ на него зачастую дается без учета государственно-правовых аспектов общественно-политического реформирования: реализация задуманных реформ происходит посредством правовых инноваций и с помощью правовой политики, однако соответствие последней национальным правовым традициям практически не рассматривается как наиважнейшее условие стабильного государственного развития. Вне поля зрения остается и тот факт, что обусловленность правовых новелл национальным менталитетом, принципом культурно-исторической преемственности предопределяет эффективность и успешность осуществления планируемых проектов трансформации тех или иных сфер общественной жизни. 
Право служит не только средством регулирования общественной жизни, но и защиты национальной культуры. Речь здесь идет о комплексном, адекватном реагировании на вызовы, которые несут угрозу российскому обществу процессами глобализации, интернационализации преступности. Кроме того, право, будучи частью культуры народа, важным элементом национально-культурного мировоззрения, «стереотипом поведения», по Гумилеву, само нуждается в защите от унификации и универсализации, стирания этнокультурных различий в процессе государственного строительства. В России проживает множество различных народов, и их самобытность, культурное своеобразие не должны исчезнуть в ходе формирования стабильной правовой системы, а властные институты, правовые и религиозные нормативные комплексы данных этносов должны выступать ее органической частью.     
Таким образом, в современной юриспруденции постепенно складывается новое направление осмысления правовых явлений и процессов, анализа правовой культуры и закономерностей ее эволюции, основанное на комплексных, междисциплинарных исследованиях. Нельзя конечно сказать, что это новый тип правопонимания (теоретико-методологический подход к пониманию права), поскольку он развивался в рамках российской юридической мысли достаточно давно. Тем не менее, следует констатировать, что в исследовательской практике, особенно на монографическом уровне, практически отсутствую работы, вскрывающие глубинные архетипические коды и схемы (матрицы) правового мышлений, закономерности эволюции юридического быта нации, форм и моделей взаимодействия в системе личность-общество-государство. В том числе следует признать неразработанность адекватной теоретико-методологическая база описания и анализа правокультурной жизнедеятельности российского общества. В этом плане теория юридического архетипа позволяет реконструировать неповторимость и специфичность национальной правовой традиции, тот правокультурный фундамент, на котором воспроизводится собственная национальная правовая система условностей, образов, символов, моделей и форм поведения. В то же время оценить перспективность тех или иных инноваций в институционально-правовой организации.
Кроме того, в современной юридической науке продолжается процесс модернизации правовой доктрины Российского государства, вызванный сменой общественно-политической парадигмы в конце XX века. Поиск современных подходов к праву, пересмотр и анализ уже известных в теории права, а также разработка новых моделей правопонимания составляют важнейший этап в формировании современной теории государства и права. Процесс переосмысления центральных юридических понятий, в том числе права, предопределяет формулировку и разработку основных теоретических конструкций и моделей правового регулирования. 
Плюрализм подходов к праву, разнообразие моделей его понимания вполне адекватны современному развитию гуманитарных наук и не являются признаком кризиса или особенностью юриспруденции. Такое же многообразие позиций наблюдается и в вопросах о смысле и понятии общества, политики, власти в политологии, социологии, культурологии. В рамках юридической науки до сегодняшнего дня не достигнуто хотя бы приблизительного сходства взглядов среди ученых по поводу того, что считать правом. Это ведет к отсутствию продуманной и взвешенной правовой политики. Различие исследовательских интерпретаций, касающихся природы права, уравновешивает единство мнений представителей государственной власти, придерживающихся либерального стандарта в оценке социальных явлений, в том числе права. Между тем либеральное правовое мышление и правопонимание не всегда восприимчивы к особенностям правовой культуры российского общества, цивилизационной специфики страны. 
Понимание права представляет собой особый вид интеллектуальной деятельности. Проблема понимания все чаще приковывает внимание современных исследователей, в том числе занимающихся проблемами философии науки, философии познания, эпистемологии. Поэтому теоретико-методологический анализ процесса понимания права неизбежно затрагивает вопросы его методологии, разработка которых традиционно считается приоритетной для теории права. При этом, несмотря на большое количество исследований различных подходов к праву, разнообразных аспектов истории правовых идей, вопросы теоретико-методологического анализа понимания права остаются малоизученными и нуждаются в дальнейшем систематическом анализе. 
Аналогичные проблемы можно выделить и в исследовании правовой политики национального государства, в плане формирования адекватной политико-правовой организации общества, формулирования приоритетов реформирования правового и политического бытия нации, восстановления режима законности и правопорядка. Поэтому, национально-культурное измерение российской правовой политики в концептуализированном виде еще не стало предметом отдельного политико-правового анализа. Конечно, отдельные аспекты правовой модернизации Российского государства в контексте культурно-исторической самобытности рассмотрены достаточно подробно в трудах многих отечественных ученых. 
Несомненно, что поисковый формат исследования всегда оставляет ряд дискуссионных мест, не вполне четко вербализованных идей и теоретических конструкций, спорных моментов. Вполне осознавая и учитывая это обстоятельство, хотелось бы отметить, что настоящая работа представляет начала исследовательского проекта по национально-культурной обусловленности эволюции отечественного государства и права, форм, режимов, технологий и направлений осуществления правовой политики государства.

РАЗДЕЛ 1. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИ ОСНОВЫ СОВРЕМЕННОГО ПРАВОПОНИМАНИЯ И НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОГО ИЗМЕРЕНИЯ ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ

ГЛАВА 1. СОВРЕМЕННОЕ ПОНИМАНИЕ ПРАВА 

§ 1.1. Правопонимание в системе юридического знания

В современной теории права проблема правопонимания стоит особенно остро по причине отсутствия четких идеологических предпочтений правящей элиты. Реформы постперестроечной эпохи оказали мощное влияние и на юридическую науку, лишив ее устоявшихся и десятилетиями проверенных определений и понятийных форм. Если же учесть, что еще со времен И. Канта, который иронично высмеивал попытки юристов ответить на вопрос о том, что представляет собой право, а также те последствия, которые порождает процесс глобализации, в корне изменяющий привычные представления о национальном государстве, национальной правовой культуре, то станет ясно: вопросы правопонимания требуют новых исследований, учитывающих произошедшие в философии, политологии, общественной идеологии перемены. Как указывает известный американский ученый-правовед Л. Фридмэн, «дать точное определение праву – достаточно сложная задача; право – это слово для ежедневного употребления, часть нашего разговорного словаря. Оно имеет множество значений, хрупких, как стекло, неустойчивых, как мыльный пузырь, и неуловимых, как время».
Проблемы правопонимания, связанные с обоснованием определенной системы признаков права, анализом его сущности, относятся к числу наиболее дискуссионных и важных в теории права. «Вся история развития юриспруденции – это история противоборства различных подходов к пониманию того, что есть сущность права как специфического явления социальной жизни», – полагает В.В. Лапаева. Вопрос о правопонимании связан с идеологическими и политическими предпочтениями ученых. 
Следует иметь в виду, что для российской юридической доктрины вопрос о правопонимании является центральным. Как писал русский юрист Е.Н. Трубецкой: «При отсутствии удовлетворительного определения понятия права не могут быть проведены ясные границы между правоведением и другими науками; а при отсутствии таких границ наука права всегда рискует или не охватить свой предмет, или совершать захваты из других, чуждых ей областей знания». Без представления о праве невозможно вести речь о многих других правовых явлениях, так как нет оснований для их отграничения от иных ценностно-нормативных систем. Поэтому нельзя не согласиться с М.И. Байтиным, который отмечает следующее: «Вопрос о понятии права – исходный, ключевой… в теории права. В прямой зависимости от его решения понимаются и трактуются все другие правовые явления… Только на основе правильного, четкого представления о том, что есть право, можно определить перспективы развития и пути повышения эффективности не только юридической науки, но и практики нормотворчества, применения и толкования права, обеспечение законности и правопорядка, создание цивилизованного гражданского общества и правового государства. Напрямую с этим связан и вопрос о формировании юридической доктрины России XXI века. Именно под этим углом зрения и следует рассматривать и оценивать существующие основные направления правопонимания в российской юриспруденции». 
М.И. Байтин выступил на страницах своей объемной монографии с протестом против так называемого широкого понимания права. Однако его позиция нормативного правопонимания оборачивается против него самого. Ведь, с его точки зрения, истинное право – признанное государством и обеспеченное принуждением. Основной закон Российского государства обязывает ученых быть сторонниками широкого правопонимания, что закреплено в принципиально важных положениях действующей Конституции РФ, связанных с заложенным в ее основу естественно-правовым типом правопонимания (в качестве приоритетного источника права признаются основные права и свободы человека и гражданина). 
Главным вопросом философии права является, как известно, вопрос о правопонимании. В литературных источниках справедливо отмечается, что «проблема понимания права относится к числу “вечных”». Его решение лежит в основании любой теории права, на его решении базируются концепции юридической науки и государственно-правовая доктрина, с целью его осмысления создаются отдельные парадигмы. Оно представляет собой систему ценностно-мировоззренческих идеалов правовой жизни общества, связанных между собой общей логикой в поиске смысла права. Отсутствие хотя бы приблизительного единства среди ученых в вопросе о том, что считать правом, приводит к отсутствию продуманной и взвешенной правовой политики. 
В результате реформ произошло смещение ценностной иерархии в юридическом мировоззрении россиян. На первое место вышли либеральные идеалы и ценности права, а доминанта идеи конституционной ответственности государственной власти привела к появлению большого числа критических исследований нормативного правопонимания и отрицанию юридического позитивизма. 
Проблема правопонимания в последние годы находится в центре внимания не только российской, но и зарубежной юридической науки. Зарубежные правоведы пытаются найти ответы, адекватные вызовам постиндустриальной эпохи и постмодернистской социальной философии. Отечественные авторы усматривают обусловленность проблемы правопонимания сменой общественно-политических парадигм и сломом системы ценностей, на основе которых строилась российская государственность в XX веке, справедливо полагая, что правовое развитие общества, протекающее в сложной системе взаимосвязей с происходящими переменами в социальной жизни, требует переосмысления. 
Каждая концепция правопонимания содержит ответы на вопрос о том, что есть право, в чем его сущность, каковы его идеалы, ценности и т.д. Существует три способа решения проблемы правопонимания. Первый – заключается в признании наиболее верной и отвечающей определенным интересам российского общества, в частности модернизации по западному сценарию, классической (модернистской) западноевропейской философии права и соответствующего правопонимания – либерально-индивидуалистической версии естественного права, распространяемого под именем «либертаризма». Второй способ – отрицание самого вопроса ввиду его неразрешимости рациональными методами и ориентация на тот или иной вид правопонимания с методологической целью определения формально-догматических, социологических или историко-культурных способов исследования права. Третий – базируется на попытке синтеза, или интеграции указанных трех подходов («широкий подход к праву», «идея синтетической юриспруденции», «интегративная теория права» и т.д.). По нашему мнению, признать правильной эту точку зрения можно только после анализа методологических и гносеологических аспектов правопонимания.
Для того чтобы раскрыть природу и сущность правопонимания, необходимо рассмотреть теоретико-правовые представления, методологию исследования и определения данного процесса. Правопонимание, или понимание права (мы не разделяем эти понятия) является одновременно и результатом, и процессом постижения права. Однако в юридической литературе существуют различные подходы к определению правопонимания.
Существуют различные подходы к проблеме правопонимания. В современной теории права это – научная категория, отражающая процесс и результат мыслительной деятельности человека, включающий в себя познание права и его оценку как целостного явления. С его точки зрения, процесс правопонимания в таком случае чаще всего трактуется как процесс познания сущности права и оценочной деятельности правосознания, что, в принципе, представляет собой механическое соединение двух противоречивых процессов мышления. Ученый критически относится к позиции В.С. Нерсесянца, согласно которой правопонимание есть не что иное, как понятие права, представляющее собой единство правовой сущности и явления. Сущность права мыслится в таком случае в рамках классического дуализма сущности и явления. В различных философских системах такое соотношение решается по-своему, но везде сущность предстает субстанциональным ядром самостоятельного сущего. Право видится при этом как существующее само по себе объективное явление, обобщая свойства, признаки и качественные характеристики которого, мы приближаемся к его сущности. Таким образом, несмотря на то, что термин «правопонимание» активно используется для обозначения тех аксиом или предпосылок, которые лежат в основе любой правовой теории, у В.С. Нерсесянца процесс правопонимания – это, по сути, процесс познания права, то есть теоретический процесс. Ученый предлагает рассмотреть этот вопрос с точки зрения герменевтико-феноменологической парадигмы. 
По нашему мнению, налицо расхождение исследователей в гносеологической, познавательной сущности правопонимания. Это в действительности не только познавательный процесс, в ходе которого определяется нечто противостоящее субъекту познания, то есть право, расположенное в ряду иных нормативных порядков и социальных объектов, но и онтологический феномен. Ученый задается вопросом: «Каким образом мы будем выделять право из всего необозримого множества социальных явлений, не зная пока признаков права, не обладая даже элементарными представлениями о нем (собственный жизненный опыт должен быть элиминирован как помеха объективности)? Как мы найдем метод, с помощью которого возможно хотя бы приблизиться к искомой сущности права? Допустим, что прежде чем познать предмет, то есть право, удалось определить средства познания в форме научных методов. Возникает вопрос: как мы открыли эти методы? Ведь для того, чтобы их найти, необходим какой-то иной метод, а для поиска последнего – следующий, и так далее в бесконечность. Выход их этого круга возможен лишь определением некоторых “очевидных” свойств предмета». Правопонимание, следовательно, исходит из интуиции предмета – права.
Вместе с тем в оценках этих двух противоположных с методологической точки зрения авторов имеются общие аспекты: и в том и в другом случае речь идет об определении понятия «право». Несмотря на то, что вопрос о правопонимании постепенно получает новые постановки (как и об основных концепциях, теориях, понятиях, интуиции права), его смысл неизбежно сводится к ответу на вопрос о том, что представляет собой право. 
В учебной литературе применительно к правопониманию традиционно рассматриваются направления, или школы правовой мысли. Так, например, как указывает В.А. Туманов, данные направления представляют собой типы правопонимания, при этом он выделяет три типа в зависимости от того, что является для них исходным в подходе к праву и что, соответственно, влияет на понимание права, критерии и требования, предъявляемые к нему: естественное право, юридический позитивизм и социологическая юриспруденция. 
В.И. Попов толкует правопонимание как философско-правовую категорию, относящуюся к области доктринального правосознания, охватывающую закономерности возникновения, развития, функционирования права и правовых явлений. «Правопонимание представлено в виде конкретных правовых идей, систем воззрений, теоретических конструкций, содержащих в себе определенные закономерности как онтологического, так и гносеологического плана».
Другие авторы полагают, что правопонимание – это научная категория, отражающая процесс и результат целенаправленной мыслительной деятельности человека, включающий в себя познание права, его восприятие (оценку) и отношение к нему как к целостному социальному явлению. Здесь правильным, на наш взгляд, является объединение познания и оценки права в единую систему восприятия права. Однако гуманитарное познание уже предполагает отношение, так как человек познает социум, частью которого он выступает.
Исследование понимания права как системы знания о праве содержит работа Н.Д. Железновой, подразумевающей под правопониманием «особый способ социальной деятельности, направленный на познание общих закономерностей функционирования права, на представление полученных знаний в форме научного (логически и объективно истинного) знания, а также на внедрение образовавшихся теорий и концепций в качестве общепризнанных оснований правовых практик, реализуемый особыми (научно-правовыми) социальными институтами и субъектами в специфической форме и с применением специального (научно-правового) инструментария познания (метода)». Автор считает целесообразным правопонимание трактовать также как систему знаний о наиболее общих закономерностях формирования права, признанных логически и объективно истинными в юридической науке того или иного общества.
Объемное определение правопонимания дает П.А. Оль, полагающий, что «правопонимание в широком смысле может рассматриваться как интеллектуальная деятельность, направленная на познание права; отдельные элементы познавательно-правовой деятельности (восприятие правовых явлений, представление о правовых явлениях и праве в целом, понятие права), а также совокупность (или система) интерпретируемых правовых знаний, полученных в результате познавательно-правовой деятельности».
Все вышеизложенные определения содержат установку на изучение правопонимания с точки зрения познания права. Такой подход предполагает отождествление понимания права с научным познанием. Полагаем, что в таком случае речь идет о научном понимании права.
С.А. Маркова-Мурашова справедливо отмечает, что правопонимание необходимо анализировать не только как философско-правовую категорию, но и как явление социальной жизни. Действительно, как философско-правовая категория правопонимание дает ответ на вопрос: что есть право, каковы его содержание, признаки и сущность; обосновывает ценность права и его действенность. В то же время «правопонимание, рассматриваемое как явление социальной жизни, обладает более широким содержанием и выступает в качестве конкретной системы знаний и представлений, содержащей в себе определенные закономерности возникновения, развития, функционирования не только права, но и иных правовых явлений, таких как правосознание, правоотношение и т.д., в конкретно-историческом обществе».
Некоторые авторы при определении правопонимания используют иные, трудно определяемые понятия – образ права, смысл права и пр. Например, А.В. Поляков считает, что «тип правопонимания – определенный образ права, характеризуемый совокупностью наиболее общих признаков права и наиболее общих признаков практического (ценностного) к нему отношения». С его точки зрения, можно выделить, по крайней мере, два основания для классификации правопонимания: практический – как отношение к праву в том или ином обществе, цивилизации и теоретический – как концептуальное воззрение на право.
На наш взгляд, теоретическое правопонимание составляет основу философии права. Именно ответ на вопрос о сущности права выступает главной задачей философско-правового мышления. 
Авторы учебника по философии права утверждают, что «тип правопонимания вообще – это смысловая модель (или концепт) права, определяемая его источником». Исходя из того, в чем мыслитель усматривает источник права, решается вопрос о сущности права: там, где законодателем является Бог, мы имеем дело с теологическим правопониманием; там, где источником норм служит природа человека или космоса, возникает естественное право; менталитет нации порождает национально-консервативное отношение к праву. Формационное понятие права «привязывает» его к соответствующему этапу в истории общества – рабовладельческому, феодальному, буржуазному, социалистическому, и опирается на анализ функциональной по отношению к общественному строю роли права.
Правопонимание представляет собой юридическую концепцию социальной реальности. В основе любого правопонимания лежит какое-то представление о смысле человеческой и общественной жизни, о сущности человека и общества. Иными словами, каждое правопонимание базируется на определенном типе философской картины мира. Кроме того, правопонимание отправляется от теории познаваемости этого мира.
Многие современные исследователи выделяют в качестве предмета философии права смысл права. Например, Ю.В. Тихонравов полагает, что «философия права есть учение о смысле права, т.е. о том, в результате каких универсальных причин и ради каких универсальных целей человек устанавливает право». Правопонимание также предстает смысловой системой, поскольку ответ на вопрос о сущности права является одновременно ответом и на вопрос о смысле (цели) права.
Проблема правопонимания относится к числу главных в философии права. Так, В.С. Нерсесянц указывает: «Вопрос о том, “что такое право”, имеет такое же фундаментальное значение для философии права, как и вопрос “что такое истина?” для философии и человеческого познания в целом».
В юридической литературе часто встречается взаимозаменяемость терминов: «правопонимание», «правовая концепция», «правовая доктрина», «юридическая парадигма», «правовая идеология». Рассмотрим этот вопрос подробнее. 
В метатеории или философии юридической науки под парадигмами правового мышления можно понимать школы правопонимания. Так, к примеру, автор выделяет естественно-правовую парадигму правового мышления, в рамках которой развиваются все современные концепции правопонимания, основанные на теории прав человека, в частности либертарное правопонимание В.С. Нерсесянца, рассматривая историко-консервативную, социологическую, диалектико-материалистическую, феноменологическую, герменевтическую, экзистенциалистскую и некоторые другие парадигмы правового мышления. Всех их отличает, по его мнению, собственный подход к праву, его своеобразное понятие, а, следовательно, и совокупность теоретико-методологических схем, оценок и моделей решения специально-научных задач. 
С точки зрения Т. Куна, парадигма обладает двумя основными признаками: во-первых, создание новой теории должно иметь беспрецедентный по значимости характер, чтобы привлечь на длительное время группу сторонников из конкурирующих направлений научных исследований; во-вторых, теория должна быть достаточно открытой, чтобы новые поколения ученых могли в ее рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида, т.е. продолжить ее развитие. Именно такими характеристиками, на наш взгляд, обладают различные концепции правопонимания.
В.В. Лапаева также считает, что «тип правопонимания по своему познавательному статусу в юриспруденции равнозначен тому, что в современном науковедении получило название научной парадигмы». Под парадигмой автором понимаются общие для определенной части научного сообщества теоретико-методологические основания научного поиска, обеспечивающие единство и внутреннюю непротиворечивость процесса познания в границах определенной парадигмы. По мнению В.В. Лапаевой, парадигма – это группа теорий, объединенных единой методологией, и смена доминирующей научной парадигмы в той или иной сфере знания всегда означает коренную ломку теоретико-методологических основ научного поиска, знаменуя собой новую веху в процессе научного познания. «Тип правопонимания как специфический вид научной парадигмы представляет собой теоретико-методологический подход к формированию образа права, осуществляемый в рамках определенной методологии анализа с позиций того или иного теоретического видения проблемы. В соответствии с таким определением в основание классификации типов правопонимания нами будет положена методология анализа права, позволяющая выделить позитивистский и непозитивистский типы правопонимания, в рамках которых развиваются различные направления правопонимания и концепции права».
Отождествление понятия «правопонимание» с категорией «правовая идеология» не представляется нам возможным. Под идеологией чаще всего подразумевается система правовых, политических, философских, религиозных и иных взглядов на социальную действительность, личность, общество и государство, их взаимоотношения, место личности в обществе, пути и перспективы общественного развития. Российской Конституцией установлен запрет на идеологический монизм. При этом запрет установления государственной, или обязательной идеологии должен вести не только к отсутствию преследований за приверженность тем или иным идеологическим установкам, но и к отсутствию льгот и преимуществ тем или иным субъектам социальной жизни в зависимости от идеологических или политических убеждений.
Правовая идеология имеет широкое толкование – как господствующая система правовых ценностей, облеченная в концептуальную форму, и узкое – как система интерпретации тех или иных правовых явлений. В.А. Туманов, изложив в своей фундаментальной работе «Буржуазная правовая идеология» различные типы правопонимания, по сути, отождествил понятие правовой идеологии и правопонимания.
Некоторые авторы правовую идеологию трактуют более узко. Например, в статье С.А. Параскевовой «Об идеологическом аспекте учения о гражданском правонарушении» отмечается, что оценка любого правового явления – это оценка идеологическая. Автор считает необходимым акцентировать внимание на идеологии российского права и отдельных его отраслей, формируемой в доктрине и отражаемой в законодательстве, указывая, что идеология различных отраслей правовой системы будет различной, «своей собственной»: о совпадении их идеологий вести речь нет оснований. Более того, С.А. Параскевова предлагает распространить положения об идеологии не только на отрасли в целом, но и на отдельные их институты. «Так, можно говорить об идеологии уголовно-правовой ответственности и идеологии гражданско-правовой ответственности и т.д., а также об идеологической оценке тех или иных отраслевых понятий и явлений. Сказанное можно проиллюстрировать оценкой такого явления, как гражданское правонарушение, поскольку это понятие является одним из наиболее “идеологизированных”, причем таких, в которых трудно разграничить уголовно-правовые или гражданско-правовые компоненты оценки явления».
Многие исследователи отмечают наличие и неустранимость идеологии из законодательства. Правовая идеология может рассматриваться как иерархия именно правовых ценностей, построение или представление в качестве целей и средств различных понятий правовой действительности, например таких, как права или обязанности человека и права или обязанности государства, формальное равенство, закон и указ, законность, право собственности, социальная справедливость и т.д. Пирамидальная структура этой иерархии позволяет расставить приоритеты, сформулировать принципы права и правового регулирования, стратегии и направления развития правовой системы и правовой политики. Правовая идеология основывается на определенной правовой доктрине, правопонимании. Мы согласны с такой точкой зрения, однако здесь важно уточнить, что правопонимание, в отличие от правовой идеологии, не всегда совпадает с политической идеологией и может быть даже безразличной к политике. Например, для психологической теории правопонимания не имеет значения, о какой политике идет речь – либеральной или консервативной. Императивно-атрибутивные эмоции в ходе купли-продажи или займа могут возникать независимо от политических взглядов.
При этом необходимо отметить, что исследований, посвященных правовой идеологии Российского государства в современный период крайне мало. О.Ю. Рыбаков полагает, что в центре всякой политики находятся вечные вопросы бытия человека: справедливость, смысл участия в государственных делах, основания взаимодействия личности и власти. «Правовая же идеология, являясь составляющей правовой политики, концентрированно отражает основные достижения в области права и фиксированные формы желаемого правового будущего. Она выступает как ценностно-фиксированная модель правовой жизни и основных тенденций ее развития. Правовая идеология, концентрирующая юридические ценности, служит в конечном итоге развитию институтов цивилизованной демократии».
Многие авторы обращают внимание на отсутствие в стране правовой идеологии. Р.С. Байниязов констатирует, что «нехватка целостно выраженной общенациональной правовой идеологии болезненно ощущается на всем правовом пространстве России. Поэтому формирование общероссийской правовой идеологии давно уже стало актуальнейшим вопросом российской правовой жизни». Однако нам более близка позиция А.И. Овчинникова, обосновывающего, что идеологии не может не быть – иначе не понятно, каким образом выстраивается система ценностных предпочтений, которыми обосновывается нормативная деятельность государства. Ведь норма – это прежде всего какая-то защищаемая ценность и, следовательно, система норм или система законодательства (системность – один из необходимых принципов права), система ценностей, их объективации. Значит, государственная идеология присутствует неизбежно в системе правовых норм, издаваемых государством. Поэтому какая-то государственная идеология так же имеет место в сегодняшней системе права и правовой системе России, как присутствовала она и ранее, в доперестроечную эпоху. 
Несомненно, правопонимание зависит от правовой идеологии. Иначе невозможно объяснить, почему смена коммунистической идеологии на либерально-демократическую идеологию повлекла за собой такой разброс мнений в вопросах о правопонимании. Думается, что некоторые типы правопонимания более зависят от правовой идеологии, а некоторые – менее.
Наиболее близким правопониманием либеральной правовой идеологии является теория естественного права. Но следует помнить, что юридический позитивизм получил большое развитие в XIX веке, в том числе и в связи с закреплением буржуазных завоеваний в кодексах постфеодальной Европы. Более того, он стал главным пониманием права буржуазных юристов. 
Наконец, рассмотрим соотношение понятий «правопонимание» и «правовая концепция». На наш взгляд, здесь можно предположить частичное совпадение, так как концепция (от лат. conceptio – понимание, система) представляет собой определенный способ понимания, трактовки каких-либо явлений, основную точку зрения, руководящую идею для их освещения; ведущий замысел, конструктивный принцип различных видов деятельности. В то же время концепция может иметь и практический характер – как программа теоретически обоснованных мероприятий по достижению тех или иных целей. Концепция выступает целостным изложением какого-либо понимания права, осмысленным и рефлексивно отредактированным. Это же касается и правовой доктрины.
Правовая доктрина – это не только теоретическая форма определенного правопонимания, но и стратегия конкретного развития правовой системы той или иной страны, своеобразная правовая политика. Именно в таком контексте часто употребляется термин “доктрина”. Конкретные рекомендации по формированию правовых систем являются следствием теоретического конструкта той или иной правовой доктрины как практическая форма его реализации, которой определяется ценность той или иной доктрины. В данном контексте “правовая доктрина” по своему функциональному значению выступает элементом “правовой идеологии”. 
В юридической и политологической литературе вопрос о формировании современной политико-правовой доктрины России как стройной системы принципов действия, цели и средств государства в правовой сфере считается актуальной научной проблемой. Обращение к лучшим теоретическим образцам отечественного политико-правового наследия вызвано продолжающимся кризисом российской правовой системы и поиском новых парадигм государственно-правового развития страны. Безусловно, вопросы правовой идеологии, правовой доктрины России и правопонимания пересекаются. 
В заключение параграфа можно сформулировать следующие выводы.
1. В основаниях любой теории или концепции права лежит определенное представление о нем. Поэтому теорий права столько, сколько представлений о праве. Даже в точных науках существует несколько теорий, описывающих то или иное явление, одновременно признаваемых истинными (например, квантовая, волновая и корпускулярная теории света). В гуманитарных науках, изучающих более сложный феномен – общество и человека, тем более возможна такая ситуация. 
2. От правопонимания зависит ответ на вопрос о возникновении права: изучение момента его появления и происхождения предполагает знание ответа на вопрос о том, «что в результате возникло?».
3. Правопонимание отвечает на вопрос «Что есть право?». Понимание права начинается с момента поиска ответа на этот вопрос, а завершается в конце жизни исследователя. Международное, церковное, морское, теневое, интуитивное право – примеры дискуссионного определения права.
4. От правопонимания зависит методология права, так как учение о сущности права представляет собой и учение о методе его изучения (учение о методах познания права). Рассмотрение всех основных современных методов правоведения: формально-догматического (нормативного), социологического, психологического и других – позволит утверждать, что все они сформированы определенными видами правопонимания, то есть представлениями о сущности права. Так, например, формально-догматический метод разработан в рамках юридического позитивизма и нормативизма, интерпретирующих право как «приказ суверена», «систему или иерархию норм, установленных государством»; социологический метод восходит корнями к исторической школе юристов, обративших внимание на обычное право, стихийно формирующиеся правила поведения в обществе: психологический метод – к учению о правовой психике Л.И. Петражицкого; естественноправовой подход, или вид правопонимания породил аксиологический (ценностный) метод; социологическое правопонимание повлекло использование конкретно-социологических исследований права и общественного правосознания и т.д.
Правопонимание представляет собой процесс осмысления социальных явлений, признаваемых в обществе в качестве правовых, в результате которого формируются смысл права, теоретическое представление о нем.
Смысл того или иного социального явления означает установление цели. В результате правопонимания устанавливается цель права в единстве с целью государства, общества, личной жизни.
Современная теория права сложилась под влиянием различных подходов к сущности права, разнообразных учений о праве. Каждое понятие, суждение или теоретическая конструкция возникли в рамках той или иной государственно-правовой доктрины. Все они повлияли на общее учение о праве. 
Обобщая концепции отечественных авторов, можно отметить следующие тенденции в развитии теорий правопонимания: осознание необходимости интеграции или синтеза теорий естественного и позитивного права, социологической школы права; признание большинством авторов того обстоятельства, что такому сложному и противоречивому явлению, как право, трудно дать однозначную формулировку, выделить бесспорную и исчерпывающую систему признаков и качеств.

§ 1.2. Типы правопонимания в современной теории права

В современной литературе выделяется бесчисленное количество типов и видов правопонимания, упорядочить и проанализировать которые необходимо для выбора наиболее правильного и объективного. Критерии классификации также сильно различаются.
В качестве основы анализа понимания права нами избрана следующая система типологизации правопонимания. 
Процесс правового регулирования общественных отношений включает в себя три этапа и три основных социальных субъекта: научная общественность, профессиональные юристы, обычные люди. Соответственно, можно условно выделить три уровня и этапа правопонимания.
1-й этап – правотворческий. Изучая правовое мышление и правосознание в контексте механизма правового регулирования, необходимо проанализировать этап создания правовых норм, или правотворчества. Для правовой политики государства крайне важной составляющей является научное обеспечение правотворчества. Поэтому, прежде всего, рассмотрим научно-теоретическое правопонимание (представление о праве научной элиты, правоведов), от которого зависят все узловые компоненты механизма правового регулирования. 
Ранее в общественных науках доминировало представление о мышлении как о познавательном процессе, в ходе которого человек сопоставляет мысли, т.е. рассуждает, умозаключает, из одних мыслей выводит другие мысли, содержащие новое знание. В классической философии процесс познания определялся как созерцание, отражение объективной действительности, развивающейся по независящим от индивида абсолютным и неизменным законам. Однако современная теория познания отказалась от такого представления о социальном мышлении, поскольку восприятие и осмысление жизни общества во многом зависят от политических, этнокультурных, прагматических и иных факторов и интересов субъекта социального познания. Выяснилось, что социальная реальность конструируется в процессе осмысления и понимания человеком своего социального развития и своей жизни в обществе. Следовательно, общественные закономерности существенно отличаются от закономерностей в мире природы тем, что первые зависят от сознания человека, носят вероятностный характер и могут быть изменены, в то время как вторые объективны и непреложны. Соответственно, науки, изучающие социальные законы (общественные науки) отличаются от наук, изучающих материальный мир (естественные науки). Юридическая наука как наука общественная не является исключением: научное проектирование нормативных конструкций для механизма правового регулирования во многом зависит от правосознания, желаемого права, субъективных факторов, политических и идеологических предпочтений правовой элиты. Например, в современном правотворческом процессе прослеживаются явная либерально-идеологическая концепция права, установка научного правосознания и юридического мышления, не всегда учитывающая самобытность отечественной правовой культуры, а также своеобразие той ситуации, в которой сегодня находится Российское государство: разгул преступности, экономическая колонизация, нравственная деградация требуют мобилизационных мероприятий, государственного единства и ужесточения методов обеспечения правового порядка.    
 Наблюдения юристов по поводу влияния правосознания и правовой интуиции на процессы юридического осмысления социальной действительности подтвердились современной теорией познания, в которой мышление рассматривается, прежде всего, как процесс смыслообразования или понимания, протекающий в единстве различных видов познания – чувственного, интуитивного и рационального. Изучение процессов правового мышления приводит к выводу о том, что оно не может быть отвлеченным, объективным, предполагающим отсутствие иррационального начала и зависит от желаемого права мыслящего субъекта. Виды научного правопонимания будут рассмотрены нами ниже.
2-й этап – применения правовых норм. От правопонимания тех должностных лиц, которые осуществляют правоприменение, зависят эффективность механизма правового регулирования и вся общественная жизнь. Следует выделять профессиональное, или практическое правопонимание как результат интеллектуальной деятельности правоприменителя, осмысляющего роль права в общественной жизни. Чаще всего для юриста наиболее предпочтительным является юридический позитивизм, или нормативное правопонимание, направленное на последовательное воплощение представления о праве как «приказе суверена» и принципа законности: «закон суров, но это – закон». Можно привести и положительные примеры следования этому принципу, и отрицательные. В русской правовой традиции, в отличие от современной, принцип человеколюбия доминировал над принципом законности. 
3-й этап – реализации, или действия права. В процессе правотворчества необходимо учитывать различные аспекты действия правовых норм, появляющихся в его результате. Изучение повседневного или обыденного правопонимания представляет собой важнейшую область теории действия права, так как именно посредством них происходят восприятие права, перевод нормативных предписаний в социальное поведение. Как известно, осмысление, или понимание права, играющее важнейшую роль в процессе его реализации, восприимчивость и доступность правовой нормы для понимания – гарантия того, что она произведет необходимый законодателю эффект. Действие права в таком контексте приобретает вид движения смысла права, начиная с возникновения правового смысла того или иного социального отношения, в котором участвует индивид, и завершая осмыслением собственного поступка как соответствующего или не соответствующего той или иной норме действующего законодательства. Недостаточное количество исследований в области проблем понимания правовых норм приводит к тому, что законы и нормативные акты остаются правом «в книгах», а проводимые в стране модернизационные реформы, насыщенные западными правовыми моделями, конструкциями и институтами, искаженно воспринимаются населением и ведут к отчуждению действующего права от российского народа, формированию спонтанного теневого регулирования. 
Проблемы типологии относятся к числу наиболее дискуссионных в теории права. В.В. Лапаева подчеркивает, что «вся история развития юриспруденции – это история противоборства различных подходов к пониманию того, что есть сущность права как специфического явления социальной жизни». Как отмечает автор, в нашей стране особую остроту этим дискуссиям всегда придавало то, что приверженность определенному типу правопонимания демонстрировала идеологические и даже политические ориентации ученых. В России же во все периоды ее истории за научными спорами о понятии права стояли более общие мировоззренческие расхождения между официальной идеологией, выраженной в одобренной государством правовой доктрине, и противоборствующими ей направлениями общественно-политической мысли. Позволим себе не согласиться в отношении приведенной позиции лишь в одном: не только в России, но и за рубежом выбор правопонимания всегда является политическим в силу того, что исследование сущности права не может быть отделено от изучения сущности государства, а следовательно, и природы политики.
Не случайно авторы чаще всего выделяют те или иные типы правопонимания из курса истории политических и правовых учений. Ответ на вопрос о сущности права составляет, как известно, ядро любой правовой теории или концепции. М.И. Байтин отмечает, что «на этот извечный вопрос привлекает особое внимание ряд основных концептуальных направлений учений о праве, исторически сложившихся, базирующихся на определенном философском фундаменте. Это фундаментальные теории, крупные научные школы, оказавшие заметное влияние на развитие правовой мысли во всех странах мира, включая Россию, на формирование правопонимания, т.е. научного познания и объяснения права как своеобразного и относительно самостоятельного, целостного, системного явления духовной жизни общества».
М.И. Байтин здесь дает толкование правопонимания как научного познания и объяснения прав. Как представляется, предложенное нами выше определение правопонимания как процесса осмысления социальных явлений, признаваемых в обществе в качестве правовых, является более правильным, поскольку предполагает возможность существования не только научного, но и профессионального правопонимания. При этом не только ученые пытаются ответить на вопрос о том, что есть право и почему необходимо следовать его указаниям. Кроме того, право нельзя назвать явлением духовной жизни общества, потому что духовная сфера выражается в религиозных убеждениях.
Автор выделяет следующие теории права и типы правопонимания: теория естественного права; историческая школа права; психологическая школа права; нормативистская теория права; теория солидаризма; социологическая теория; марксистская теория права, а также два основных подхода к праву: нормативный и широкий подход. Создателем нормативно-материалистисческого подхода, к которому причисляет себя и М.И. Байтин, является Н.С. Крыленко.
Другой известный исследователь правопонимания В.С. Нерсесянц полагает, что научная литература и дискуссии последних десятилетий свидетельствуют о наличии в советской правовой науке трех таких основных подходов: 1) нормативного, сформировавшегося еще в 30-е годы прошлого столетия; 2) широкого, сторонники которого «с середины 50-х годов выступали с предложением о включении в понятие права кроме норм также правоотношений (С.Ф. Кечекьян, А.А. Пионтковский, А.К. Стальгевич и др.), правоотношений и правосознания (Я.Ф. Миколенко), субъективного права (Л.С. Явич и др.)»; 3) подхода, предложенного в 60-е годы, «представители которого обосновывают такое понимание (и понятие), которое исходит из концепции различения права и закона».
Полагаем, что широкий подход к праву включает в себя и проблематику различения права и закона, поскольку правосознание – критерий такого различения. Законодательство, нормы которого не соответствуют правосознанию, является неправовым.
По мнению Д.А. Керимова, все участники дискуссии о понятии права «разделились на две основные группы: на тех, кто безоговорочно выступает в защиту традиционного определения права, и тех, кто считает необходимым его уточнение, изменение и развитие. Первая из них может быть названа группой «узконормативного» правопонимания, а вторая – «широкого» правопонимания.
Подобное разделение в литературе часто подвергается конструктивной критике. Как указывает В.В. Лапаева, «на самом деле ни один из многочисленных типов правопонимания не отрицает нормативного характера права». Однако автор не учитывает исторического происхождения нормативной теории. Нормативный подход к праву близок по духу нормативизму Г. Кельзена. Не случайно М.И. Байтин отмечает, что именно его концепция заслуживает названия узконормативной теории права.
На наш взгляд, следует согласиться с Г.В. Мальцевым в том, что право, как бы оно ни понималось, в каких бы терминах ни определялось, всегда и неизменно нормативно. На уровне социального поведения данные нормы, реализованные в отношениях между людьми, предстают как система правоотношений, а на уровне общественного сознания – выступают как элемент правосознания, полагает В.В. Лапаева. Тогда в этом смысле (с учетом исходного характера правовой нормативности) можно заключить, что право есть одновременно и нормы, и правоотношения, и правосознание.
К основным типам правопонимания А.В. Малько и Н.И. Матузов относят: естественноправовую, историческую, нормативистскую, материалистическую, психологическую, социологическую теории права. Относительно широкого и нормативного правопонимания они высказывают следующую позицию: «непроходимой пропасти между этими позициями нет, ибо “нормативисты” оговариваются, что они рассматривают право не в застывшем состоянии, не в статике, а в динамике… В свою очередь, сторонники широкого подхода неизменно подчеркивают, что они никогда не исключали нормы из понятия права». Авторы полагают, что у каждой из этих конструкций есть свои аргументы, свои плюсы и свои минусы, и нельзя утверждать, что одна из них «правильная», а другая «неправильная»; «хорошая» или «плохая». Они вполне сопрягаемы, и речь может идти только о том, какая концепция более убедительна и реалистична, какая ближе к истине, к современной действительности. В то же время исследователи считают, что широкое понимание права представляет собой аналог понятия правовой системы.
Юридический, социологический позитивизм, теорию естественного права и философское понимание права выделяет О.В. Мартышин, полагающий, что первые два подхода принимают его таким, каким оно является в действительности, а вторые два – исходят из того, каким право должно быть. Однако мы не согласны с таким разделением, поскольку философия права и теория естественного права, социологическое правопонимание и юридический позитивизм представляют собой разные пары онтологического и гносеологического взгляда на право. Философия права – наука о праве, как и социология права. Особым пониманием права философ может и не обладать, будучи позитивистом или сторонником естественного права. При этом следует упомянуть, что сам термин «философия права» ввел в научный оборот автор одноименного трактата Г.В.Ф. Гегель – сторонник естественного права. 
Обобщая различные теории правопонимания, Р.З. Лившиц обозначает три подхода: нормативный, социологический и нравственный. При этом не понятно, почему нравственный подход, в рамках которого им право понимается как «определенные гуманные идеи и принципы», выделен по отношению к первым двум подходам.
Три правопонимания отмечает и О.Э. Лейст, предлагающий в качестве основных концепций права признать: позитивно-нормативную, естественно-правовую и социологическую теории права. При этом допущено упрощение автором естественноправового подхода, понимаемого как такое правопонимание, в котором право не только тексты, но и форма общественного сознания. Между тем общеизвестно, что и в рамках социологического подхода в интерпретации исследователя право есть порядок, предполагает изучение общественного правосознания (правовых обычаев, правосознания судьи, традиций) как его источника.
Мы согласны с О.Э. Лейстом в том, что приверженность исследователей какому-либо типу правопонимания является делом субъективных предпочтений. Но нельзя согласиться с ученым в той части, в которой он утверждает, что все три правопонимания связаны с концепцией прав человека. Общеизвестно, что водоразделом между естественноправовой и позитивистской концепциями правопонимани служит именно антиномия прав человека и государства.
Вместе с тем сам ученый не видит возможности найти обобщающее начало в этих трех правопониманиях, считая все из них в определенной степени справедливыми. «Каждая из этих концепций – необходимый противовес другим, не дающий впасть в крайность, уйти за пределы права к беззаконию и произволу. Суть дела в том, что между крайними точками зрения трех концепций находится не истина, а сложнейшее общественное явление – право, которое в любой из своих частей может стать и бытием свободы, и орудием порабощения и произвола, и компромиссом общественных интересов, и средством угнетения, и основой порядка, и пустой, бессильной декларацией, и надежной опорой прав личности…»
В современной научной литературе трехсоставная типология правопонимания является наиболее распространенной. Так, например, исследуя правопонимание в условиях развития гражданского общества И.Л. Честнов и Ю.Н. Волков выделяют три правопонимания: теорию естественного права, юридический позитивизм и социологию права. Они верно отмечают, что из всех типов правопонимания к либерализму и концепции гражданского общества ближе всего классическая теория естественного права XVIII века. В то же время, по мнению исследователей, «она не выдерживает критики как с точки зрения теории, так и практической политики, дискредитировавшей себя “двойными стандартами” в сфере прав человека». На наш взгляд, это весьма спорное утверждение, поскольку авторами были практически отождествлены идеология и теория естественного права.
Многие исследователи предлагают обобщить эти три модели правопонимания. Например, с точки зрения Р.З. Лившица, следует отбросить отличия каждой из школ и выделить то, что их объединяет, а именно – представление о праве как системе общественного порядка. Однако такое понимание права мы полагаем социологическим, а не универсальном. Дело в том, что право «теневое», «живое» и «право в книгах», как понимают последнее Е. Эрлих и другие представители социологической школы права, могут не совпадать. Первое может быть реальной системой общественного порядка, а второе – часто остается нереализованным.
В одной из своих работ В.В. Лапаева рассматривает различные типы правопонимания главным образом под углом зрения их применимости для решения практических задач, стоящих перед российской правовой системой на современном этапе ее развития. Автор полагает, что тип правопонимания как специфический вид научной парадигмы представляет собой теоретико-методологический подход к формированию образа права, осуществляемый в рамках определенной методологии анализа с позиций того или иного теоретического видения проблемы. В.В. Лапаева предлагает в основание классификации типов правопонимания положить методологию анализа права, позволяющую выделить позитивистский и непозитивистский типы правопонимания, в связи с которыми развиваются различные направления правопонимания и концепции права.
В понятие «позитивистский тип правопонимания» ученый вкладывает следующий смысл: данный тип основан на методологии классического позитивизма как особого течения социально-философской мысли; его сущность которого состоит в признании единственным источником знания лишь конкретных, эмпирических данных, установленных путем опыта и наблюдения, в отказе от рассмотрения метафизических вопросов, в том числе от анализа сущности и причин явлений и процессов. Это первый, легистский подход к пониманию права, при котором право отождествляется с законом, т.е. с предписанным публичной властью общеобязательным правилом поведения, обеспеченным политико-властным принуждением (слово «закон» используется здесь в широком смысле, включающем в себя судебный прецедент и правовой обычай). Уже позднее сложились и иные направления позитивистского правопонимания, называемые В.В. Лапаевой социологическим и антропологическим, предлагающей не смешивать их с одноименными подходами к изучению права – соответствующими направлениями междисциплинарных исследований правовых явлений.
Что касается непозитивистского правопонимания, то здесь В.В. Лапаева описывает такой признак, как представление о наличии некоего идеального правового критерия, позволяющего оценивать правовую природу явлений, наблюдаемых на эмпирическом уровне. По ее мнению, этот тип правопонимания включает в себя два основных направления – естественноправовое и философское. Философский тип правопонимания, который автор отличает от философского подхода к праву, ориентирован на познание сущности права как особого социального явления и оценку позитивного права с точки зрения этого идеального сущностного критерия. Естественноправовой тип, с точки зрения В.В. Лапаевой, критерием оценки позитивного права предполагает не теоретическое представление о сущности права, а естественное право, выступающее одновременно и неким идеалом, и реально существующим подлинным правом, которому должно соответствовать действующее законодательство.
Философский тип правопонимания ярко проявляет себя в либертаризме В.С. Нерсесянца. При этом правопонимание строится на основе различения сущности права (т.е. конституирующего признака, выражающего его специфику) и явления (внешнего проявления данной сущности в социальной реальности). Закон, не соответствующий правовой сущности, носит неправовой, произвольный характер.
Согласно философско-правовым воззрениям В.С. Нерсянца, существует два противоположных типа правопонимания, выделяемых им на основе различения или отождествления права и закона: юридическое правопонимание (от ius – право) и легистское правопонимание (от lex – закон). К юридическому правопониманию автор относит не только свою концепцию – либертарного правопонимания, но и все те доктрины, которые выступают за несводимость права к позитивному писаному праву. Автор указывает: «Это лишь с точки зрения легистского правопонимания (внутри которого тоже имеются различные направления), сводящего право к закону и считающего правом лишь позитивное (отсюда и юридический позитивизм» как одно из исторических наименований этого типа трактовки права, хотя точнее было бы здесь вести речь о «легистском позитивизме»); право в его различении с позитивным правом – это «естественное право».
В самих непозитивистских вариантах правопонимания право (в его различении с законом) рассматривается в различных концепциях по-разному: как естественное право, «природа вещей», «разумное право», «философское право», «идея права» и т.д. Также и закон (в его различении с правом) обозначается как волеустановленное право», «официальное право», «позитивное право» и пр.
Действительно, в советский период развития отечественной теории права существовала устойчивая тенденция все непозитивистские типы правопонимания относить к естественному праву. Так, например, В.А. Четвернин многообразие различных типов правопонимания: теологическое, неокантианское, экзистенциальное, психоиррационалистическое, герменевтическое правопонимание – относит к естественноправовому типу. Автор делит все типы правопонимания на три больших группы: позитивистское, естественноправовую, марксистскую.
Однако в современной науке также присутствует упрощение. Например, В.В. Лапаева относит психологический, феноменологический, экзистенциальный, герменевтический типы правопонимания к антропологическому правопониманию. Рассматриваемый тип правопонимания, который ищет истоки права в человеке как социобиологическом существе (в его психике, генетике, гендерных особенностях и т.д.), так же как и социологический, основан, по мнению В.В. Лапаевой, на позитивистской методологии, поскольку ограничивает свое видение права лишь эмпирическим уровнем анализа. Его практическое значение связано с познавательными возможностями, которые он дает для изучения сложного комплекса социально-биологических факторов, влияющих на позицию законодателя и правоприменителя в процессе познания, создания и применения ими права. Автор полагает, что по своим теоретико-методологическим характеристикам это направление тяготеет к социологическому правопониманию и в значительной мере повторяет как его достоинства, так и недостатки, связанные с ограниченностью позитивистской методологии.
Другой разновидностью деления различных концепций права является дуализм – правовой идеализм и нигилизм. Например, с точки зрения Н.В. Самариной, концепция естественного права, возвеличившая институт прав личности, юридический позитивизм, преклоняющийся перед законом, были широко распространены в имперской России и доказали свое право на современное существование, поскольку способствовали, с одной стороны, закреплению минимума индивидуальных интересов, а с другой – четкой, точной реализации норм права. В то же время иллюзии владеют многими, в том числе и законодателями, которые убеждены, что с помощью законов «одним махом» можно реформировать страну, исцелить общество от болезней.
Некоторые авторы выделяют отраслевые типы правопонимания. Например, И.А. Кравец полагает, что современный конституционализм опирается на различные типы правопонимания: во-первых, может применяться естественноправовая теория конституционности, в ее основе – идея естественных прав и свобод личности (правовые акты могут оцениваться с позиций соответствия их общепризнанным правам и свободам человека и гражданина); во-вторых, позитивистская теория конституционности, когда правовые акты оцениваются на предмет соответствия конституции по форме или по содержанию (при этом принимается во внимание только буквальный смысл конституционных положений, т.е. содержание норм, нашедших закрепление в основном законе); в-третьих, конституционность может рассматриваться как категория историческая и изменчивая в ходе эволюции человеческих обществ и социального прогресса (в этом случае применяется историко-правовая теория конституционности, при которой устанавливаются взаимосвязи между действующими правовыми нормами, политическими мотивами их принятия и историческими условиями формирования определенных конституционно-правовых институтов, принципов и норм. 
Проблемы конституционного правопонимания рассматривал и М.Ф. Маликов, обративший внимание на то, что в литературных источниках отождествляются «нормативное понимание» и «правопонимание», «нормативное правопонимание» и «конституционное понимание», «конституционное государство» и «правовое государство». Субъектом конституционного правопонимания, по его мнению, выступает конкретный гражданин, обладающий минимальным правовым кругозором, либо юрист-профессионал, имеющий достаточный запас знаний о праве, способный применять и толковать правовые нормы, либо ученый, занимающийся изучением права, обладающий суммой исторических и современных знаний, способный к интерпретации не только норм, но и принципов права, владеющий определенной методологией исследования. Объектом правопонимания, или, точнее, объектом нормативного подхода к правопониманию могут быть право конкретного общества, отрасль, институт права, отдельные правовые нормы и в целом доктрина конституционализма.
В последнее время авторы выделяют типы правопонимания в зависимости от политической ориентации ценностной системы права. Например, Т.М. Полякова полагает, что консервативное правопонимание в России XIX века с точки зрения онтологически интерпретированной гносеологии подвергло критике прежде всего то догматическое значение, которое в рамках естественноправовой доктрины присваивалось рационально-правовым идеалам. Консервативная теория познания стремилась раскрыть «гносеологические возможности нерациональных форм освоения мира» мистического, эстетического и идеально-разумного познания. 
Проблемы консервативного правопонимания раскрыл в своей работе А.С. Андрейченко, в которой отмечается, что консервативное правопонимание и правовое мышление кардинально отличаются от современной доктрины правового государства и требуют изменения современных подходов к пониманию права. По мнению автора, правопонимание не может рассматриваться исключительно с точки зрения источника права – естественного права, воли суверена или социально-правовых отношений. Выделение естественноправового, позитивистского или социологического правопонимания представляет собой лишь один из способов классификации – на основе определенного критерия, которым является учение об источнике права. Правопонимание есть определенное учение о праве, особый взгляд на его природу, отражающуюся на правовой политике государства. Поэтому А.С. Андрейченко считает возможным вести речь о политической ангажированности правопонимания представителей либерализма, социализма и консерватизма. Через категорию «правопонимание» можно обобщить и охарактеризовать юридические убеждения представителей этих полярных общественно-политических парадигм.
Полагаем, что тип правопонимания – смысловая модель права, определяемая его источником или представлением о предмете теории права.
Именно с точки зрения предмета теории права можно выделить нормативное и широкое понимание права. Первое тождественно юридическому позитивизму, при котором под правом подразумевается совокупность официально признанных норм, обеспеченных государственным принуждением. Второе включает в понятие права еще и социальные отношения, правосознание. Широкое правопонимание предполагает самые разнообразные подходы к праву: и естественноправовой, и культурно-исторический, и социологический, и психологический.
Мы специально определяем предмет юридической науки в качестве критерия различения на нормативное и широкое правопонимание, так как исключать, например, правовую культуру или правовую психику из понятия права, на наш взгляд, возможно только в рамках теоретического изучения права, а отрицать их роль в принятии юридически значимых решений нельзя.
С точки зрения источника формирования норм права необходимо обозначить следующие типы правопонимания. 
1. Естественноправовая теория, становление которой происходило через ряд этапов. На всех этапах приоритетной является проблема соотношения позитивного и естественного права. Позитивное, или положительное право – это официально признанное, действующее в том или ином государстве право, получающее выражение в законах и других правовых актах. Естественное право – вечное, неизменное, справедливое. Конфликт между позитивным и естественным правом возникает, как правило, ввиду противоречия между применяемыми законами и представлениями о справедливости народа.
Первый этап – мифологический – протекал в Древней Греции. Возникает противопоставление природы и закона. Природа (природа вещей, веления природы) предстает в трактовке софиста Гиппия в качестве того истинного, естественного права, которое противостоит ошибочному, искусственному, полисному закону (т.е. позитивному праву). 
Второй этап – натурфилософский – имел место в Древнем Риме. Римские юристы понимали под естественным правом – предписания природы. Например, исходя из того, что по своему естеству и люди, и животные должны иметь потомство, существует такое право, как брак и воспитание детей.
Третий этап – религиозный – приходится на Средние века. Под естественным правом понимается Богом данное право, божественное право. Людские законы не должны противоречить божественным. 
Четвертый этап – рационалистический – относится к Новому времени и Просвещению. Вера в возможность с помощью разума человека построения царства «Земного Рая», избавления от всех человеческих пороков породила веру в то, что каждый человек имеет разум, в котором изначально заложены нормы естественного права. Например, каждый человек должен исполнять обещания и договоры по отношению к другим людям, возмещать ущерб причиненный по своей вине, справедливо воздавать за нарушенное право и т.д. Так как впоследствии вера в Бога сменилась на веру в человека, естественное право приобретает субъективный характер и превращается в концепцию «прав человека».
В настоящее время используются идеи естественноправовых доктрин о неотъемлемых и неотчуждаемых правах и свободах человека и гражданина. Предполагается, что позитивное право должно включать в себя гарантии защиты прав человека, соответствовать естественному праву. 
Учение естественного права сыграло огромное политическое значение. Именно ему обязана своим происхождением доктрина правового государства, понимающего под последним союз лиц, заключивших договор о создании специальной инстанции для разрешения вопросов права.
Теологическое правопонимание является особой версией теории естественного права. Его суть заключается в следующем: право создано Богом, и основные его принципы вытекают из божественной воли. Право есть результат божественной воли, оно должно соответствовать по своим ценностным приоритетам Библии (у мусульман – Корану, у иудеев – Ветхому завету и Торе) и церковным догматам.
2. Юридический позитивизм (нормативизм), возникший в XIX веке и ознаменовавший переориентацию юридической науки на исследование позитивного права. Сформировавшаяся на тот момент буржуазия была заинтересована в том, чтобы закрепить и сделать незыблемыми сложившиеся в ходе буржуазных революций порядки – в первую очередь, признание прав собственников неотчуждаемыми и неотъемлемыми. Отсюда идеалом становится не естественное право как должное право, а право позитивное – существующее фактически в каждом государстве. Позитивизм придерживается следующего определения: «Право – приказ власти, обращенный к управляемому, обязательный для подчиненного под угрозой применения санкций». С точки зрения позитивистов, сущность любого права – в том, что оно действует. Естественное право – фикция, не существует никаких неотъемлемых прав человека.
Для теории государства позитивизм сыграл как положительную роль, избрав важнейшим условием существования государства действенность и стабильность правопорядка, так и отрицательную, признав в качестве государства любую суверенную власть на определенной территории. «Кому подчиняются, тот и суверен». Тем самым источником права считается любая власть, в том числе и диктатора.
В настоящее время противоречия между естественноправовой теорией и юридическим позитивизмом сняты включением в позитивное право норм, защищающих права человека.
3. Историческая теория права. Великая французская революция, свершившаяся под лозунгами естественного права и закончившаяся якобинским террором, вызвала реакцию против учения о естественном праве в кругу немецких правоведов. Густав Гуго, Карл Савиньи и Фридрих Пухта разработали теорию, согласно которой источником права являются народный дух, обычаи, традиции. Они полагали, что право развивается подобно языку и нравам, само собой, помимо соглашений и приказов. Они критиковали правотворчество законодателей, считая, что законы, данные народу «сверху», так и остаются невостребованными: «хорошо то право, которое работает, хорош тот строй, к которому привыкли». Идея общественного договора, правовое государство отвергались ими: «живущее в народе право есть единственно разумное». 
Достоинство данной теории состоит в том, что в ее рамках обращается внимание на необходимости соответствия права народному правосознанию, традициям, обычаям каждого народа, поскольку у каждого народа свой характер и свое право. Недостатком ее является принижение роли законотворчества, оправдание необходимости терпеть любой устоявшийся порядок. 
К. Савиньи признавал, что законы, отразившие народное право, играют положительную роль в существовании государства. Народное право, правовой обычай – становятся в таком случае критерием справедливости закона, естественным правом.
4. Психологическая теория права. Ее автором является российский правовед Леон Петражицкий, понимавший под правом особую область феноменов человеческой психики. Эмоциональные акты, которые имеют правовой характер, отличаются от иных (этических или эстетических) императивно-аттрибутивными переживаниями, в отличие, например, от чисто императивных переживаний нравственности. Если нравственные поступки сопровождаются осознанием лишь собственного морального долга, то правовые – своего права (правомочия) или правомочия противоположной стороны требовать исполнения обязанности. 
Отсюда правовые эмоции (интуитивное право) возникают во всех случаях, когда одна из сторон социального отношения чувствует себя управомоченной. Так как источников, обосновывающих интуитивное право множество – от высказываний юристов до преданий старины, Л. Петражицкий в качестве источников права, помимо официального, выделял религиозные тексты, юридические поговорки и пословицы, обычаи и традиции, судебные решения прошлого и настоящего и т.д.
Из правовых эмоций складывается интуитивное право, которому Л. Петражицкий отводит главную роль в регулировании имущественных, семейных, трудовых и других отношений.
Преимущество психологической теории состоит в том, что акцентируется внимание на укорененности права в человеческой психике, в правосознании человека.
5. Социологическая теория права. Социологическая теория развивает идеи исторической и психологической теорий; исходит из того, что позитивное право абстрактно, безлично, пробельно, схематично, не успевает за развитием социальной жизни, появлением новых человеческих отношений. 
В данной теории существует два направления. Первое источником права объявляет не законы – «право в книгах», а социальные отношения, правосознание участников этих отношений – «право в жизни». Второе концентрирует внимание на деятельности судей, рассматривающих конкретные дела. Источником права в таком случае является правосознание судей. Однако все представители этой теории считали, что юридическая наука должна изучить не столько право в законах, сколько «право в действии», то как право реально функционирует и влияет на поведение людей. Под правом понимаются правоотношения, возникающие и существующие независимо от норм законов. 
Достоинством данного подхода является приближение науки к реальной жизни, юридической практике. Недостатком – служит то, что, преувеличивая судейское усмотрение, социология права «открывает дорогу» злоупотреблениям, не имея критерия разграничения произвола от свободы.
6. Марксистская теория права, основывающаяся на идее классовой борьбы, обусловленности политики и права экономическим базисом общества, рассматривает государство как инструмент в руках господствующего класса для подавления воли нижестоящих классов; право понимает как возведенную в закон волю господствующего класса. 
Достоинство теории заключается в актуализации связи между экономическими процессами в обществе и изменениями правовой системы. Недостаток – состоит в том, что экономический фактор является не главным и не единственным из всей совокупности факторов, влияющих на право и государство.
Следует иметь в виду, что рассмотренные выше типы правопонимания представляют собой итог большой интеллектуальной работы многих поколений, рефлексирующих свое правосознание и правопонимание в понятиях и категориях юридической науки. Эти типы правопонимания служат объектом изучения истории политических и правовых учений, философии и теории права. Однако процесс понимания права, осмысления его роли в общественной жизни, значения и сущности, ценностной природы присущ не только ученым, но и другим субъектам юридической жизни, то есть всем людям, не исключенным из общественного бытия.
Поэтому мы считаем возможным выделить также такой критерий классификации правопонимания, который зависит от уровня правовой рефлексии. С точки зрения уровня правовой рефлексии можно выделить научно-теоретическое, профессионально-практическое и обыденно-повседневное правопонимание.
В отношении научно-теоретического правопонимания необходимо также отметить следующее. На наш взгляд, в его рамках должны различаться отраслевое и общетеоретическое правопонимание. Конечно, от общего понятия о праве зависит вся юридическая доктрина. Однако в отраслевых юридических науках основным методом выступает формально-догматический, а все остальные – носят вспомогательный характер. Наиболее близким к общетеоретическому является конституционное правопонимание. Именно конституционалисты в современной России предстают сторонниками естественноправового правопонимания, так как большинство современных работ в этой области посвящено правам и свободам человека и гражданина, их гарантиям и институциональным формам с позиции современного конституционного права. Так, например, в своем исследовании К.В. Арановский показал, что государственно-правовая традиция является частью психосоциальной деятельности человека в национальной среде, которая не сводится к Основному закону государства или совокупности норм, поставленных над обществом и обеспеченных принуждением.
Представители уголовного, гражданского, семейного и других отраслей права проявляют глубокий интерес к вопросам правопонимания. В оригинальной монографии Н.Ф. Шарафетдинова раскрываются различные подходы к институту нотариата в разных типах правопонимания. 
Н.Ф. Шарафетдинов полагает, что именно легистское (позитивистское) правопонимание определяет закономерности и логику реализуемой в тоталитарных государствах антинотариальной государственной политики. В своей работе автор демонстрирует, что в рамках легизма и основанной на нем социально-политической практики нотариат воспринимается правящим классом исключительно и только как абсолютно зависимый от его воли прикладной квазиправовой инструмент, используемый для обслуживания интересов олицетворяемого этим классом авторитарного государства. Исследователь справедливо обращает внимание на то, что сообразно легистскому типу правопонимания нотариат системно должен быть исключительно государственным (бюрократическим), выступать частью этой авторитарной (полицейской) системы. 
Правопонимание должно исходить из того, что само оно является пониманием права, а не его познанием. Необходимо правопонимание, позволяющее видеть смысл права, а, следовательно, и «переживаемую человеческую жизнь». Для этого следует отказаться от догм классической теории познания и рассмотреть право как феномен культуры, человеческой жизни, а не как элемент внешнего, по своим законам существующего общественного порядка, поскольку правопонимание – смыслонаделение права, его осмысление. Универсального правопонимания, как и смысла, не может существовать, оно всегда индивидуально и очерчено национально-культурными, историческими границами. 
В современной отечественной юридической науке можно наблюдать большой интерес к этнокультурным аспектам права. Признание плюралистичности юридического мировоззрения, осознание относительности истины в области права, этнокультурных факторов правопонимания как доминирующих в развитии государства и права прослеживается в большинстве новейших государственно-правовых исследований.
Научно-теоретическим правопониманием обладают и ученые-гуманитарии неюридических специальностей. Их труды отличаются глубоким проникновением в социокультурные, антропологические, аксиологические аспекты правовой жизни общества. Культурно-антропологическое правопонимание стало предметом исследования Г.Д. Гриценко.

§ 1.3. Понимание права как познавательная деятельность

Изучение правопонимания должно происходить в контексте методологических проблем юриспруденции (что прослеживается в большинстве работ), в которой рассматриваются такие вопросы теории правопознания, как плюрализм и монизм в методологии права; критерии научности юриспруденции; влияние культуры на процесс познания права. Однако часто вопросы методологии теории права и отраслевых юридических наук не разделяются. Например, социологическое правопонимание и социологический анализ российского права, социологический подход к изучению правовой политики представляют собой различные виды познавательной деятельности. В настоящем исследовании мы ограничимся вопросами методологии правопонимания.
Следует отметить, что, излагая проблемы правопонимания, авторы, как правило, используют данные классической теории познания. Мы, в свою очередь, исходим из следующих постулатов, которые будут подвергнуты обоснованию: существует, по меньшей мере, две теории познания – классическая и неклассическая; правоведение принадлежит к наукам о культуре, следовательно, рационализм точных и естественных наук не приемлем для изучения права.
Процесс познания является одним из самых сложных в деятельности человека. Трудность его заключается не только в том, что это процесс перевода материального в противоположность – идеальное, как отмечает В.Д. Грачев, но и в том, что его рассмотрение тоже есть процесс познания, а значит, прийти к абсолютному знанию этого процесса невозможно. Поэтому задачей настоящего исследования выступает анализ юридического познания в контексте поиска ответа на вопрос о сущности права.
Как известно, познание представляет собой творческую деятельность субъекта, ориентированную на получение достоверных знаний о мире. Познание зависит от культуры, общественных ценностей. Для классической философии познание – это созерцание, что предполагает пассивную роль субъекта в восприятии внешних, внеположенных ему абсолютных и неизменных законов объективной действительности. Для неклассической (начиная с Канта) – отход от созерцательного объективизма в гносеологии и актуализация активной роли субъекта в познавательном процессе. Как отмечает Т.В. Авакян: «Подчеркивая творческую роль субъекта в познавательном процессе, современная философия во многом отказалась не только от онтологизма классической мысли, но и от установок на объективную истину, которая фактически, как оказалось, складывается из психологических, социально-исторических, прагматических и иных интересов познающего субъекта».
Целью процесса правового познания выступают не просто знания об окружающем мире, но и о том, каким должен быть правовой идеал. Познание ценности права способствует принятию справедливого правоприменительного решения.
Классическое научно-теоретическое правопознание представляет собой более сложный этап отражения правовой действительности. Для него характерны:
– опора на чувственное познание, на его результаты, зависимость от эмоций;
– абстрактность и обобщенность в восприятии правовых явлений;
– осмысление правовых явлений на уровне сущностей и идеалов;
– выделение закономерностей и связей правовых явлений.
В процессе научной полемики о правопонимании довольно редко ученые анализируют проблемы правопознания. Однако если эти вопросы затрагиваются, то анализ правопознания проводится в рамках классической парадигмы.
Между тем некоторые типы правопонимания являются прямым наследием классической теории познания. Для XVIII века свойственно «увлечение» естественными науками. После Декарта, пытавшегося построить систему знания об окружающем мире на основе несомненной достоверности существования мыслящего субъекта, стали предприниматься попытки отразить социальную жизнь аналогично тому, как это делают естественные науки по отношению к природе.
Рационализм в правовой и политической философии с его верой в то, что с помощью разума можно сформировать идеальное государство, идеальное общество и идеального человека, что разум каждого индивида может дать ответы на вопросы о справедливом и несправедливом, о добре и зле привел, с одной стороны, к рассмотрению государства и права как механических агрегатов, супермашин, созданных людьми для достижения блага наибольшему количеству людей (Сен-Симон), с другой стороны, к отождествлению государства с живым организмом (Г. Спенсер). Все указанные подходы к обществу, государству и праву объединяет два предположения, две аксиомы «социальной физики» (термин Сен-Симона): идея закономерности, объективности развития и существования природы и общества и идея поступательного, прогрессивного развития человечества. Отсюда учения о праве и государстве того времени основаны на вере в существование объективных законов, которые пронизывают все общественные явления: общество, государство, политические и правовые институты, мышление и поведение людей. Законы эти теоретически ничем не отличаются от законов естественных, например, закона всемирного тяготения. И, следовательно, идеальным инструментом познания общества, государства и человека служат естественнонаучные методы – существует только один научный предмет – природа, и только одна истинная наука – естествознание. Соответственно, так же как натуралист исследует явления природы, систематизирует их и пытается раскрывать управляющие ими законы, историк, политик и философ права изучает закономерности общественной и правовой жизни. Подобный подход к предмету политико-правового знания может быть назван «классическим детерминизмом» и натурализмом: социальные явления рассматриваются аналогично явлениям материального мира. Как подчеркивал В. Дильтей, до середины XVIII века науки об обществе и человеке находились в порабощении у метафизики, затем в порабощении растущей мощи естествознания.
Одной из догм позитивизма является методологический монизм, т.е. идея методологического единообразия для всех областей научного знания – и гуманитарного, и естественного. Причем методы точных естественных наук с их четкой логикой представляют собой методологический идеал для иных областей научного знания. В юридической науке благодаря ему возникают методы логического моделирования, математические и статистические способы обработки нормативного эмпирического материала.
Большая часть общественных преобразований в современном мире, прежде всего в западном, осуществляется централизованно, посредством позитивного права. Отсюда возникло убеждение в том, что юристы могут не только «познавать» право, «обнаруживать» его объективные закономерности, но могут и должны на основе этих закономерностей «построить» общество аналогично тому, как возводит здание инженер, обладающий знаниями о законах «теоретической механики» и «сопротивления материалов». Некоторые западные юристы заходят так далеко, что объявляют юридическое мышление «инженерным искусством», а правоведение – «техникой общественной жизни». С помощью такой инженерной мысли можно сконструировать идеальное общество, стоит лишь написать конституцию, закрепить в законах «правильные» (зачастую либеральные и прогрессивные – западные) ценности, избрать парламент и президента. Правовой порядок мыслится при этом исключительно как порядок, основанный на централизованном регулировании общественных отношений.
Классическому идеалу правопознания присущи следующие черты. Во-первых, ему свойствен механицизм в представлении общества, породивший атомистический подход к последнему, понимаемому как искусственное, сложенное из атомов-личностей целое. Социальное бытие разлагается на ряд константных отношений между личностями-атомами, связи между которыми строятся в соответствии с некими естественными законами (вечными и неизменными принципами самосохранения, поиска собственной пользы, стремлением к собственности и т.д.). Во-вторых, эволюционизм в представлении о развитии права (все общества рассматриваются через призму присущих любому социуму законов, как движущиеся в одном «итоговом» направлении). В-третьих, европоцентризм в понимании права, означает то, что авторы правовых теорий, не замечая своего интуитивного «вклада» в построение научной конструкции, сущность права неизбежно сводили к тем его вариантам и признакам, которые доминировали в развитых странах Запада. В-четвертых, редукционизм в конструировании правовых теорий: жизнь права сводится к одному, очевидному началу (чаще всего – к экономике). Наконец, в-пятых, это технократизм, выразившийся в том, что право стало пониматься как «социальная инженерия», «высокоспециализированная форма социального контроля в развитом политически организованном обществе» (Р. Паунд), удел узкого круга специалистов (профессиональных юристов), занятых в области социальной организации и «техники» управления.
Таким образом, можно утверждать, что «рационализм, сциентизм, объективизм, эволюционизм, натурализм являются характерными “спутниками” и признаками классической рациональной парадигмы правового мышления, которые выступают в качестве теоретико-методологических и мировоззренческих оснований политической и юридической науки». Добавим к вышесказанному также и то, что классическая теория правопознания привела к возникновению юридического позитивизма. 
Исследуя историю этого правопонимания И.Л. Честнов и Ю.Н. Волков указывают, что истоки юридического позитивизма следует искать в философии позитивизма XIX века: такие позитивисты, как О. Конт, Г. Спенсер, Дж.Ст. Милль, создали свое философское учение, отрицая философию. Это отрицание выразилось в «низложении» философии (метафизики) с пьедестала науки всех наук. «Считая критерием научности операцию (и ее результат) верификации, т.е. проверку суждений фактами (в XIX в. исключительно опытными данными), позитивисты достаточно убедительно (с этих позиций) утверждали, что философия таким критериям не отвечает, так как всеобщие законы развития не поддаются верификации».
Для позитивистов критерием научности выступает проверка утверждений, претендующих на статус научности, опытно-экспериментальными фактами. Именно эта программа была положена в основу юридического позитивизма середины XIX века. Представители данного течения, прежде всего И. Бентам и Д. Остин, стремились положить конец спекулятивным, метафизическим, абстрактным представлениям о праве, вытекающем из природы человека и его разума. Замена умозрительности рациональными позитивными методами должна была, по мысли позитивистов, придать юриспруденции статус науки.
В свете позитивистского правопонимапия юридические абстракции формируются индуктивно-теоретическим способом на основе эмпирически-описательного, аналитического восприятия права. Напротив, в рамках естественноправового определения права его понятие выводится дедуктивно-теоретически из других абстракций, раскрывающих содержание, смысл, сущность правовых явлений. Это правопонимание выполняет нормативно-объяснительную и критически-оценочную функцию в отношении юридической эмпирии. В.А. Четвернин в связи с этим отмечает, что «абсолютизация правовым позитивизмом формы правовых явлений, а юснатурализмом – их содержания в соответствующих понятиях права имеет свои гносеологические предпосылки – разрыв единого процесса познания права…» Правовой позитивизм ограничивает процесс познания эмпиризмом, юснатурализм оперирует спекулятивным по своему происхождению понятием права, полагает В.А. Четвернин.
Позитивисты считали, что право должно исследоваться через факты и быть представлено как конкретные опытно-экспериментальные данные. Реальным, единственно надежным внешним проявлением (фактом) права для них явилась нормотворческая деятельность государственных органов. Отсюда одно из направлений юридического позитивизма стало называться нормативизмом. Другое направление, в рамках которого также утверждается, что право можно изучить лишь по внешним признакам (внешнему проявлению права), и в этом его представители солидарны с нормативистами, является социология права, обратившаяся к исследованию фактического поведения субъектов права. 
По справедливому замечанию И.Л. Честнова, в XX столетии юридический позитивизм (нормативизм) трансформируется в неопозитивизм, что связано с важным изменением в науке и теории познания начала века. Наиболее значимой и важной среди наук в то время, бесспорно, считалась физика (которой обязаны остальные научные дисциплины процедурой верификации), поэтому представители других научных дисциплин считали своим долгом построить свою науку по ее образу и подобию. Но именно в физике в начале XX столетия произошла научная революция, ознаменовавшая переход от классической физики к неоклассической. Кризис в физике («материя исчезла») привел к пересмотру основного методологического принципа позитивизма – проверке научных суждений фактами. Состоялся пересмотр критериев научности: факты были заменены логикой. Логическая непротиворечивость стала основным принципом формально-догматического метода правопознания. Отсюда вытекает свободная от оценочных суждений строгая теория права Г. Кельзена.
Классический идеал правопознания все еще имеет много сторонников. Так, например, В.М. Сырых, рассуждая о познании сущности права, выделяет диалектический материализм, возникший, как известно, именно в эпоху господства классической идеи познания, в качестве единственно верного пути к сущности права. Ученый констатирует: «Возможность поиска научных истин в правоведении, в решении его фундаментальных проблем вне материалистического видения общества и права является кажущейся».
В.М. Сырых полагает, что многообразие проявлений сущности права порождает большое число подходов к нему. К таким проявлениям автор относит нормы права, правоотношения и правосознание. Однако к ошибке исследователей автор относит игнорирование исторического материализма, хотя определение права он дает далеко на материалистическое: «В своей абстрактной всеобщности право есть мера свободы индивидов, социальных групп, классов, иных субъектов общественных отношений. Это обстоятельно показал еще Гегель, и пока еще никто не опроверг этого понимания права».
Впоследствии автор принимает уже марксистскую теорию права и приходит к такому выводу: история официального права представляет собой не что иное, как историю законов, принимаемых господствующими классами в интересах упрочнения своего положения и отражающих по преимуществу их интересы. Действительно, только в историческом материализме возможен такой взгляд, согласно которому сущность права – в экономическом строе общества, а все остальное – последствия и формы проявления этой сущности. 
Исходя из вышеизложенного сделаем промежуточный вывод. В классической теории познания упускается из виду сам предмет познания – право, которому приписываются самые разнообразные свойства, качества, законы существования. Не учитывается и то, что правовое познание идеологизированно и субъективно: «…правовое мышление содержит в себе нормативно-практический и когнитивный элементы неразрывно». Прежде чем стать продуктом разума, право было и остается продуктом культурно-исторической жизни общества, а, следовательно, право еще и иррационально в своих основаниях. «Право есть культура… А это значит, что наука должна видеть его как переживаемую человеческую жизнь, а не как объективированную человеческую жизнь», – писал в середине прошлого столетия один из крупнейших аргентинских философов права Коссио Карлос. Между тем в рамках классической рационалистической теории познания иррациональный пласт правопонимания игнорируется в силу изначальной методологической установки на исключение всего жизненного, субъективного, «переживаемого» как мешающего объективному познанию. Таким образом, не следует отождествлять правопознание и правопонимание.
В конце XIX века классический идеал познавательной деятельности подвергается пересмотру. Современная философия познания считает примитивным представление о познании как о переходе от незнания к познанию, отмечает О.Э. Лейст, обращая внимание при этом на новую область науки – эпистемологию. 
По мнению одного из крупнейших исследователей отечественной философии познания Л.А. Микешиной, формирование классической теории познания начало формироваться как учение о принципах, методах, способах научного познания, которые затем были распространены на познание в целом. Так, Платон распространил пифагорейский теоретизм на оценку человеческой познавательной деятельности в целом и тем самым преобразовал его в общегносеологическую концепцию рационализма. В начале XVII столетия Ф. Бэкон разрабатывал гносеологию «эмпирической науки», и Дж. Локк позже посчитал возможным распространить принципы бэко-новского эмпиризма на человеческое познание в целом. Так была построена первая гносеологическая концепция сенсуалистического типа. При этом за пределами общей теории познания осталась огромная область внерационального, вненаучного, «инонаучного» (по выражению С.С. Аверинцева) знания, т.е. всего того, что должно быть предметом внимания гносеологии, но выпадало из ее поля зрения, поскольку не соответствовало критериям объективности естественнонаучного знания, на которых основывалась теория познания.
Теория познания в отечественной философии, по мнению Л.А. Микешиной, не самая популярная сегодня область философии, что объясняется прежде всего ее консервативностью, господством натурализма, а главное – своего рода бесплодностью и беспомощностью перед проблемами XX века. Все попытки ее обновления часто выглядят как потеря легитимности, рациональности, «научности» и иных опор ее амбиций. «Невыясненность ее отношений с антропологией, герменевтикой, персонализмом, а также гуманитарным, обыденным и вненаучным знанием, господство идеалов естественнонаучного познания – все это подвергает сомнению когнитивные и объяснительные потенции традиционной теории познания, в целом ее соотносительность с реальностью познавательного процесса».
Все чаще термин «теория познания» заменяется понятием «эпистемология», особенно после критики К. Поппера и отождествления им традиционной теории познания Локка, Беркли, Юма, Канта с «философией веры», в противоположность которой легитимной является лишь эпистемология как теория научного познания. В эпистемологии теория – это развитая форма организации научного знания, в идеальном случае предполагающая дедуктивный метод построения и выведения знания – логических следствий, получаемых с необходимостью из системы аксиом или достоверных посылок. Строгая дедуктивная структура теории отвечает требованиям непротиворечивости и полноты при выполнении главных функций – объяснения и предсказания. 
Л.А. Микешина делает важное различение теорий, которое относится к проблеме правопонимания. Такого рода «теории» в точном и полном смысле этого термина имеют место в естественных, математических науках, тогда как гуманитарное знание оперирует понятием «теория» в широком смысле как некоторой концепцией, совокупностью взглядов мыслителя, определенной системой высказываний, не связанных жесткой дедуктивной последовательностью, строгим обоснованием и доказательностью. 
Различные модели или типы правопонимания нельзя называть теорией права не только потому, что теория – более широкое изложение и описание социальных явлений, но и потому, что строгости и формальности, объективности и истинности науки об обществе гуманитарные науки не имеют. Следовательно, наличие разных теорий правопонимания – нормальная и неизбежная характеристика юридического знания.
Рассуждая о сущности права, О.Э. Лейст отмечает, что сущность права не может быть постигнута ни практическим правоведением, ни даже общей теорией права, если она не выйдет за пределы юридических категорий, считая это проблемой философии права. Ученый обращает внимание на то, что право должно рассматриваться прежде всего, как факт истории, сущность которого постигается на том уровне абстракции, где соединяются понятия и категории социологии, этики, психологии, политологии и истории. 
О.Э. Лейст прав в том, что он указывает на социально-культурные корни права. Право – часть общества, и методы его познания должны отвечать требованиям гуманитарных наук, изучающих общество и место в нем человека.
В классической теории правопознания право аксиматически представляется как существующее само по себе объективное явление, обобщая свойства, признаки и качественные характеристики которого, мы приближаемся к его сущности. Не согласимся с позицией тех ученых, которые сущность права рассматривают в рамках классического дуализма сущности и явления. Автор полагает, что в различных философских системах это соотношение решается по-своему, но везде в классической теории познания и философии сущность представляет собой субстанциональное ядро самостоятельного сущего. В его работе показано, что правопонимание не теоретический процесс, не процесс познания права, а процесс интуитивного постижения права. Оставаясь на позициях герменевтики, ученый делает заключение о пределах всеохватности социального знания, границах универсальности политического и правового опыта, зависящего от социокультурных факторов. Если процесс познания права рассматривать как процесс осмысления, то ценностные структуры правосознания мыслителя, лежащие в основе этого процесса, и являются неявным, допредикативным знанием права.
Отсюда можно сформулировать вывод о том, что сущность права постигается не в результате научного познания, обобщения и концептуализации свойств правовых явлений, а в результате предположения по поводу сущности права, а затем обоснования этого предположения в качестве научно обоснованной теории.
Анализируя правопонимание в контексте теории познания, следует отметить разделение наук об обществе и естественных наук как разграничение на классическую и неклассическую методологии познания. 
Как известно, науки о природе называют естественными науками, потому что в них природа предстает как царство законов и закономерностей, открытие которых и составляет цель естественнонаучных дисциплин. «Науки об обществе изучают общество в целом, его основные структурные компоненты, движущие силы и закономерности его развития, формы общественного устройства и т.д. Они осуществляют рефлексию над проблемами человеческого существования в обществе и истории, фиксируют способ движения «социальной энергии», нормы и ценности человеческой жизнедеятельности, участвуют в преобразовании общества».
В конце XIX века формируются новые направления в философии, которые обосновывали методологическое различие «наук о природе» (естественных наук) и «наук о культуре» (гуманитарных наук). В. Дильтей, Г. Зиммель и неогегельянец Б. Кроче исходили из того, что общественные науки исследуют не природные объекты – «мертвую природу», а «живую душу», составляющую в совокупности общество себе подобных, и что нельзя анализируя человеческую деятельность исходить из тех же методологических принципов, из которых исходит астроном, изучающий движение небесных тел. Абстрагироваться от того, что человек есть существо сознательное, не может ни историк, ни социолог, ни экономист, ни, конечно же, правовед. Обратим внимание на то, что любой человеческий поступок уже обладает свойственной любому человеку индивидуальностью, любое событие предполагает творческий акт человеческой воли, наличие каких-то целей, устремлений, желаний и влечений с их уникальностью и самобытностью. Отсюда следует вывод о неповторимости, уникальности каждого феномена социальной жизни, а также о том, что наука, познающая культуру, историю, общество скорее является чем-то сродни искусству (поскольку все индивидуальное – предмет изображения искусства), а не науке в распространенном понимании. Согласно Б. Кроче, понятие об индивидуальном – противоречие в определении, поэтому нельзя создать науку об индивидуальном как систему понятий. Поэтому следующим шагом перечисленных выше философов было признание непосредственного знания, интуиции в качестве метода гуманитарных наук, в то время как опосредованное понятиями знание, дискурсия составили метод наук естественных. Следовательно, основным способом изучения предмета в гуманитарных науках является понимание (интерпретация), в естественных науках – познание (объяснение).
И неокантианцы, и В. Дильтей справедливо указывали на то, что социальные науки имеют дело с подвижным и изменчивым миром человеческих отношений, в котором социальные связи не вытекают из предыдущих событий, а строятся на экспликации субъективных человеческих целей и побуждений. Возникновение и жизнь последних нельзя рассматривать аналогично естественным природным процессам, так как ценности относятся не к миру сущего, а к миру должного, к миру человеческой свободы. «Понятие естественного закона, с которым оперирует Маркс, и понятие моральной свободы Канта образуют истинную и непримиримую антиномию… Нет в мире ничего более противоположного, чем понятие строгой причинности (или закона) и понятие нравственного самоопределения (или свободы)», – считал Н.Н. Алексеев.
Понимание и объяснение представляют собой разнокачественные операции мышления. Как уже отмечалось, объяснение, выступая дедуктивным умозаключением, в котором одной посылкой является общее утверждение в виде универсальной связи вещей, например, какой-либо закон природы, а другой – утверждение о начальных условиях существования того или иного явления, используется успешно в естественных науках. В то же время понимание, также выглядящее как дедуктивное умозаключение, в котором первой посылкой является утверждение о том, что должно быть – оценка, а меньшей посылкой – также начальное условие, например, в виде конкретной ситуации, события, действия, используется в социальных науках. Понимание означает приписывание смысла тому, что мы осваиваем, подводя слова, действия, факты под общие или индивидуальные смысловые единицы: понятное –отвечающее некоторому правилу. «Понимание мыслей, переживаний, действий – это подведение их под общие ценности, некоторые нормы, идеалы, стандарты и т.п.» Отсюда любое понимание глубоко предпосылочно, так как надо знать то общее должное, под которое подводится частное. В отличие от объяснения, понять событие – означает установить цель или смысл социального действия того или иного субъекта – идет ли речь о человеке, толпе, классе, обществе.
Л.А. Микешина акцентирует внимание на том факте, что долгое время в отечественной теории познания как бы не замечали, что познавательный процесс не исчерпывается отражательными процедурами и сам результат – знание как образ познаваемого – часто достигается другими по природе средствами или в тесном взаимодействии с ними. С позиций философии познания фундаментальными среди них, наряду с отражением, являются: репрезентация – как амбивалентный по природе феномен одновременного представления-отражения объекта и его замещения-конструирования (моделирования); конвенция – как обязательное событие коммуникативной по природе, интерсубъективной деятельности познания; наконец, интерпретация, представляющая собой не только момент познания и истолкования смыслов, но способ бытия человека, который существует понимая. Субъект познания, прежде всего и главным образом, – это субъект интерпретирующий, поскольку его существование и деятельность развертываются не просто в объективной действительности, но в мире созданных им образов, знаков и символических форм, присущих самой структуре человеческой жизни. «Интерпретация, за которой всегда стоит субъект, задающий и считывающий смыслы, выдвигающий предметные гипотезы, объединяет в себе элементы бытийно-экзистенциального подхода, предполагающего как обладание внутренней свободой, так и укорененность в культуре и социуме, а также собственно когнитивные – гносеологические, методологические и герменевтические – аспекты».
Интерпретация – основной метод познания в гуманитарных науках. Понимание права и интерпретация правовых явлений представляет собой один и тот же интеллектуальный процесс. 
Правопознание поэтому является творческим постижением права, которое, в свою очередь, по терминологии В. Дильтея, определяется транспозицией, или «перенесением-себя-на-место-другого», будь то поведение субъекта или продукт его деятельности, например, нормативный акт. Ведь во всяком понимании обязательно в той или иной мере присутствует переживание, а, следовательно, и иррациональное, так как иррациональна сама жизнь. По справедливому замечанию В. Дильтея: «Понимание не может быть никогда репрезентировано формулами логических операций». Действительно, как можно начинать осмыслять рациональным образом то, что должно быть прежде индивидуально пережито?
Повседневный, обыденный жизненный опыт и здравый смысл играют важную роль в процессе понимания права и на уровне научно-теоретическом, и на уровне профессиональном, и на уровне житейском. Понимание, интерпретация, истолкование – основные процедуры правового мышления. Объяснение же выполняет дополнительную, техническую работу по систематизации правовой материи и является на самом деле квази-объяснением. 
Ю.Н. Оборотова, опираясь на герменевтическую методологию, устанавливает, что существует различие между научным познанием и герменевтическим пониманием. Если в первом случае мы имеем дело с объяснением тех или иных явлений, событий, фактов посредством выявления закономерностей, то во втором – объяснение играет подчиненную роль, выступая как бы квази-объяснением, а понимание, интерпретация служит первичным моментом всякого гуманитарного исследования. Автор отмечает: «Понимание оказывается универсальным методом познания, пронизывающим всю правовую сферу. Оно включает в себя различные гносеологические процедуры (объяснение, интерпретацию) и вносит в процесс познания аксиологическую составляющую, уравновешивает стремление к достижению истины».
Итак, на основе вышеизложенного можно констатировать следующее. Понимание права следует, на наш взгляд, признать главным методом юридического познания. Понимание права предстает методом конструирования, или порождения смысла права, дорефлексивным (иррациональное) «схватыванием» смысла правовых явлений, предваряющим любую дальнейшую аналитическую познавательную деятельность, связанную с реконструкцией личностных измерений объективированных явлений. Так как право есть социальное явление, правовед не может избавиться от власти идей и ценностей, навязанных его сознанию современной ему эпохой правовой мысли, а его разум не может достичь истинного понимания, освободившись от страстей, групповых интересов и т.д. Освободить научное правосознание от конкретного исторического опыта той эпохи, в которой исследователь живет, и которая ангажирует содержание его сознания, невозможно. Концепции, или типы правопонимания, создаваемые учеными юристами, являются своего рода объяснениями конструктов здравого смысла и обыденного правосознания с помощью идеальных объектов науки. Можно сказать, что понимание, или интерпретация права не столько способ постижения смысла права, сколько средство наполнения его смыслом.
Вопрос о правопонимании потому снова приобрел актуальность, что реформе подверглись те структуры, которые находятся в глубинных слоях личностного сознания и которые влияют на осмысление ученым правовой действительности. Произошедшие в России в конце прошлого столетия события стали не перестройкой, а социокультурной катастрофой привычного мира для многих ученых, идеологическим переворотом для науки. Как справедливо подчеркивает Н.С. Автономова, «в философском плане проблема понимания возникает (обостряется) в переломные моменты развития культуры, когда распадаются внутрикультурные связки между основными, “предельными” для каждой эпохи понятиями, которые в совокупности своей определяют “фоновое”, “контекстное” знание во всех его многоликих и трудно уловимых формах и составляют основу мировоззренческих схем, “канонов смыслообразования” (термин С.Б. Крымского), характеризующих ту или иную эпоху».
Право как объект понимания не может стать в подлинном смысле внешним для мыслителя объектом наблюдения. Оно инкорпорировано в понимающего. К его специфике следует отнести те признаки, которые сопровождают другие объекты научного познания общества. Во-первых, правовые явления предопределены иррациональной и рациональной деятельностью человека, не имеют жестких закономерностей; во-вторых, право гетерономно, зависит от вариативности поведения людей и социального развития; в-третьих, право каждого народа индивидуально и неповторимо, как и история каждого народа. К специфике понимания права следует отнести: а) человеческая субъективность не может быть элиминирована из научного познания; б) содержание правопознания должно постоянно изменяться, как бы «поспевая» за развитием своего объекта; в) правовые явления плохо поддаются структурированию и типологизации, а также выражению в «точном» языке и категоризации; г) для научного правопознания не может быть одной, единственно истинной и верной сущности права, теории права и единственно истинного правопонимания, так как знание права представляет собой множество конкурирующих теорий и концепций, постоянно длящийся дискурс по поводу права.
Таким образом, необходимо отказаться от традиции подмены понимания права правопознанием. Многие современные правоведы продолжают настаивать на том, что они именно познают право, а не осмысляют его, несмотря на то, что понятие “правопонимание” активно используется для обозначения тех аксиом, или предпосылок, которые лежат в основе любой правовой теории до всякого познания и во многом предопределяют результат. Между тем аксиомы эти, или предпосылки не что иное, как смысл, который вкладывает ученый в понятие права и в соответствии с которым выстраивается все здание его научной концепции. Огрубляя, можно сказать: то что ученый “хотел” обнаружить в социальной действительности, то он в итоге и получает в качестве сущности права. Самый первый мыслительный акт в осмыслении правовой действительности – интуиция права – всегда определен субъективным опытом, обыденным мировоззрением, «жизненным миром» (А. Шюц), желаемым правом, ценностной иерархией субъективного правосознания. Иначе термин «понимание» здесь не уместен, потому что смыслополагание и есть процесс понимания.

§ 1.4. Методологический поиск синтеза типов правопонимания

Обобщая концепции отечественных авторов можно выделить следующие тенденции в развитии теорий правопонимания: осознание необходимости интеграции, или синтеза теорий естественного и позитивного права, социологической школы права; признание большинством авторов того обстоятельства, что такому сложному и противоречивому явлению, как право, трудно дать однозначную формулировку и выделить бесспорную и исчерпывающую систему признаков и качеств. Общим местом работ, посвященных проблемам правопонимания, является недостаток внимания к эпистемологическим проблемам правового мышления: поиски «правильного» универсального правопонимания ведутся вне анализа природы правового знания, без рассмотрения логико-философских проблем правового мышления и процесса понимания права. 
Прежде чем рассуждать на тему плюрализма правопонимания, необходимо обратиться к вопросу об истинности правопонимания. Его решение зависит от ответов на вопросы о том, что есть понимание как мыслительная процедура (это мы попытались сделать выше), а также о том, что представляет собой истина в гуманитарном познании, к которому относится и правоведение.
Как известно, обсуждение категории «истина» имеет более чем двухтысячелетнюю историю. Еще Платон отделял истинное знание (эпистеме) от мнения (докса). Аристотелю принадлежит определение, которое впоследствии получило название классического: истина – это соответствие мысли и предмета, знания и действительности. Здесь обнаруживаются следующие трудности: 1) термин «соответствие» употребляется во многих смыслах (соответствие между символом и объектом, между именем и вещью и т.д.); 2) что чему должно соответствовать – мысль предмету или предмет мысли. Для объективно-идеалистической философии действительность должна соответствовать мысли, абсолютной идее. Для материализма должно существовать соответствие наших представлений и мыслей о действительности самой действительности. Поэтому классическое определение истины требует разъяснений по поводу понятия соответствия и, в частности, того, что свидетельства мышления о действительности адекватны. В связи с этим актуальным становится понятие «объективная истина», указывающее на такое знание, содержание которого не зависит ни от человека, ни от человечества в том смысле, что истина не несет в себе никаких искажений со стороны субъекта, а определяется самим познаваемым объектом.
Уже Ф. Бэкон подчеркивал, что «истина – дочь времени, а не авторитета». Основательная критика метафизической концепции истины была проведена Г.В.Ф. Гегелем, который показал, что истина есть процесс все большего совпадения предмета с понятием и что «истина не есть сухое есть, она по существу своему представляет процесс». 
В XIX столетии с появлением разделения науки о культуре и науки о природе происходит пересмотр понятия истины. Стало очевидно, что достижение истины связано с полемикой, дискуссиями, столкновением парадигм. История познания, как это показал Т. Кун, есть смена одних парадигм другими. 
Понимание истины включает в себя два уровня: абсолютности и относительности. Термин «абсолютная истина» трактуется как метафора точного, исчерпывающего знания всей реальности в «последней инстанции», некоторый гносеологический идеал. К абсолютно-истинным относятся факты, которые носят инвариантный характер, когда они установлены настолько определенно, что не изменятся: Лев Толстой родился в 1828 году; химический элемент обладает атомным весом и пр. С абсолютной истиной идентифицируется такое знание, которое не опровергается последующим ходом развития науки, но лишь обогащается новым содержанием.
Классическая теория истины называется также теорией соответствия (объекта и его образа) и связывает с соответствием простое копирование реальности. Однако человек не просто копирует социально-правовую реальность – он ее конструирует. В классической концепции истины только дескриптивные (описательные) предложения принимаются в качестве истины. Но дело в том, что социальные науки описывают мир конструируемой мысленно реальности. Формируемый в научных теориях концептуальный мир идеальных теоретических объектов не может соответствовать требованиям дескриптивности (описания), у него нет действительных референтов. И «если речь идет об универсальных, всеобщих высказываниях и утверждениях, то возникают трудности их проверки, их дескриптивный характер ставится под сомнения, так как отсутствуют референты данных высказываний. В классической логике логическая истинность понимается как истинность во всех возможных мирах». Иными словами, правопонимание должно пройти проверку во всех мыслимых мирах.
Полагаем, что правопониманию в большей степени соответствует экзистенциальная концепция истины, подчеркивающая ее связь со смыслами человеческого бытия. В зависимости от того, как человек осмысляет себя и общество, он интерпретирует окружающие предметы. Экзистенциальная концепция истины носит мировоззренческий характер, и то, что является для одной ценностной системы истинным, в другой системе оказывается ложью. «Право как свобода» – истинное правопонимание для либерала, но ложное для неомарксиста, который право понимает как инструмент накопления прибавочной экономической и политической стоимости.
Таким образом, плюрализм правопонимания является нормальным явлением для юридической науки. Плюрализм нельзя считать негативным явлением, которое необходимо преодолевать. Он означает наличие множества несводимых друг к другу начал и противоположен монизму, пытающемуся объяснить многообразие мира исходя из одного начала. Плюрализм, напротив, настаивает на существовании множества миров и культурно-исторических типов. Например, в социологии он служит основанием для отрицания единой определяющей основы общества и единой теории его развития. «Плюрализм имеет своим следствием утверждение о равноправности теорий, что затрудняет проблему выяснения истинности. Поэтому в классической теории познания считалось необходимым преодолевать плюрализм во имя одной истинной теории. Однако исходное многообразие социокультурного мира, отсутствие единообразия исторических и культурных традиций не позволяют исключать плюрализм из социальных и гуманитарных наук. Плюрализм в этих науках обусловлен спецификой постижения единичных, уникальных и своеобразных социокультурных и исторических явлений». 
Правовое познание имеет дело с исторически изменяющейся действительностью, уникальными историческими событиями. Постоянная текучесть правовой жизни общества, смена жизненных обстоятельств, динамика социальных реформ и перемен вызывает наличие элементов релятивизма в системе юридического знания. Поэтому возможно сосуществование различных концепций правопонимания по принципу дополнительности, что предполагает толерантность по отношению к плюрализму в сфере права.
Зарубежная юриспруденция давно привыкла к плюрализму правопонимания. Роджер Шайнер в книге «Норма и природа», изданной в Оксфорде в 1992 году, показывает, что «юридический позитивизм, по мере того как он становится более утонченным и реагирует на критику, неизбежно движется к позициям, близким к теории естественного права, а теория естественного права, в свою очередь, развивается в направлении юридического позитивизма». Брайан Бикс полагает, что «в ходе дискуссий о правопонимании приходишь к выводу, что вопрос о том, называть ли конкретную норму или систему норм “правом” или не называть, не имеет существенного значения. В конце концов, это только название, хотя оно и обладает значительным моральным и психологическим воздействием».
С другой стороны, такие же шаги навстречу позитивизму делались и сторонниками теории естественного права. «Было бы ошибочным ставить идею естественного права, то есть правовой идеал на место понятия права, так же как пытаться выяснить этот идеал путем определение понятия права, – рассуждал наиболее авторитетный представитель школы естественного права в Италии XX века Дж. дель Веккьо. – Они принадлежат к разным, параллельным сферам бытия, что позволяет им существовать независимо друг от друга».
Стремление к терпимости и компромиссу приводит к тому, что западная юриспруденция отказывается признать возможность единого универсального понимания права, отмечает О.В. Мартышин. Доминируют естественноправовые и позитивистские концепции, но признаются и другие подходы. Как пишет Д. Уолкер, «в современной юриспруденции растет признание того, что все подходы к юридическому мышлению вносят определенный вклад в понимание права …» С этим нельзя не согласиться – основные подходы к праву являются результатом осмысления одной какой-либо грани права.
Между тем отечественные авторы критикуют плюрализм правопонимания и выступают с позиции общего определения права. Так, например, М.И. Байтин призывает к «сближению… позиций и взаимопониманию в целях хотя бы приближения к выработке единого понятия права». Ученый полагает, что существование нескольких определений права опасно для теории права, так как «размывает» ее предмет.
Попытка найти одно правильное и универсальное определение права сопровождает основные исследования синтеза правопонимания. В современной литературе многие авторы предлагают свои модели синтеза правопонимания.
В.С. Нерсесянц полагает, что проблемы в определении права для юридического позитивизма не существует. Для него право – то, которое действует; всеобщая и необходимая форма свободы людей. Это понимание права также является попыткой дать одно общее определение, вбирающее в себя самые разные его измерения. 
Другой ученый, сторонник теории либертаризма, созданной В.С. Нерсесянцем, – В.А. Четвернин – считает необходимым признать одно общее юридическое понятие права. «…Только одно из этих понятий, – пишет он, – является адекватным естественному употреблению слова “право”, аутентичным». Будучи сторонником теории либертарно-юридического правопонимания, ученый вслед за В.С. Нерсесянцем подвергает критике юридический позитивизм.
Критикует плюрализм правопонимания и В.В. Лапаева, по мнению которой, плюрализм подобного рода – это такой же признак неблагополучия теории, как и возникающие в ней парадоксы. Она обосновывает, что любая теория (если это действительно теория, т.е. целостное представление о закономерностях и существенных связях объекта) строится вокруг некой принципиальной основополагающей идеи. Попытки соединить разные принципы, т.е. разные основополагающие идеи неизбежно обречены на провал. При столкновении двух принципиально различных подходов истина вопреки расхожим представлениям никогда не находится посередине: здесь, как мудро заметил Гете, лежит не истина, а проблема. Поиски истины в центре между двумя принципиальными крайностями в лучшем случае могут привести лишь к доминированию одного из противоборствующих принципов, потому что в такого рода споре любая сколь-нибудь значимая уступка с той или иной стороны предстает как отход и отказ от своего принципа, т.е. как поражение. Для того чтобы достигнуть теоретического компромисса в принципиальном споре, нужен новый, третий принцип, подчиняющий своей логике противоборствующие подходы. Только на базе такого принципа возможно диалектическое соединение и взаимное обогащение различных научных позиций, полагает В.В. Лапаева. 
Иными словами, путем соединения социологического и легистского или легистского и естественноправового подходов к пониманию права «работающая», т.е. дающая прирост научного знания теоретическая конструкция не получается. С точки зрения В.В. Лапаевой, при всей сложности права как многоаспектного явления многообразие различных характеристик права должно быть соединено и увязано в рамках целостного, логически непротиворечивого понятия. 
Действительно, основной способ решения вопроса плюрализма правопонимания основан на попытке идейного синтеза или интеграции указанных трех подходов. Примером здесь может служить «широкий подход» к праву (правовая надстройка – диалектическое единство норм права, правоотношений и правосознания), предложенный отечественными правоведами еще в 1970 годы и известный под названием синтетической юриспруденции, интегративной теории права и т.д.
Вышеупомянутыми подходами, безусловно, не исчерпываются все современные трактовки правопонимания. Следует отметить интегративный подход Р.З. Лившица, который предложил следующее определение права: «Право есть нормативно закрепленная справедливость, состоящая в реализации общественного компромисса. Эта формулировка, как мы уже указывали, охватывает и ценностное, и нормативистское, и социологическое понимание права. Ее можно считать обобщающей, дающей представление о праве как о единстве идей, норм и общественных отношений».
«Право как нормативно-регулятивная система есть совокупность норм, идей и отношений, которая устанавливает поддерживаемый средствами власти порядок организации, контроля и защиты человеческого поведения», – полагает Г.В. Мальцев, предлагая сочетание в рамках одного подхода и законы, и правосознание, и правоотношения.
Близок к такому пониманию права и интегративный подход В.К. Бабаева: «Право – это система нормативных установок, опирающихся на идеи человеческой справедливости и свободы, выраженная большей частью в законодательстве и регулирующая общественные отношения». Интересен такой подход тем, что автор употребляет «расплывчатое» понятие «нормативная установка» и упоминает в понятии права проблемы справедливости и свободы. В результате получается «смесь» психологического подхода (установка – термин социально-психологический), естественно-правового подхода (свобода и справедливость), позитивизма (законодательство).
В этой же работе другой видный теоретик права В.А. Туманов указывает, что деление на три правопонимания, три вида в большой мере условно. В прошлом же подобное деление имело место, не только проступало более отчетливо, но и носило характер противоборства: позитивистская доктрина, к примеру, формировалась как отрицание естественного права – важнейшего понятия философии права, а социологическая юриспруденция возникла  в борьбе с  позитивизмом. Сегодня такое противостояние ушло в прошлое и можно вести речь не только о мирном сосуществовании,  но  и  об  известной  интеграции  этих направлений. По мнению В.А. Туманова, все они согласны в признании естественных неотчуждаемых основных прав и свобод гражданина, примата международного права над национальным, возросшей роли судебного контроля за деятельностью государственных органов. При немалых различиях в решении важнейшего вопроса – о соотношении права и государства все направления сближает общее признание главных принципов правовой государственности. В то же время автор выделяет существенные различия в методологии, расстановке акцентов, оценочных  выводах.
Критикуя интегративные теории прочих исследователей, В.В. Лапаева утверждает, что «именно либертарная концепция, раскрывающая сущность права через принцип формального равенства, дает теоретическую базу, необходимую и для разработки правового закона, и для оценки правовой природы общепризнанных принципов и норм естественного права. На этой единой теоретической основе, а не на эклектичных конструкциях интегративного подхода и может быть выстроен столь востребованный современной правовой практикой синтез различных типов правопонимания». Как видим, автор все же признает необходимость одного «правильного» понимания права.
Согласно В.В. Лапаевой, либертарное правопонимание может стать логически последовательной концептуальной базой для соединения различных типов правопонимания. Выработанный в рамках данной концепции критерий правового начала (принцип формального равенства) окажется новым, третьим принципом, на основе которого можно диалектически снять противоречия между различными подходами к правопониманию и объединить их познавательные потенциалы, несомненно, востребованные современной социально-правовой практикой. С позиций этого критерия как позитивное право (в трактовке легистов), так и естественное (в интерпретации юснатуралистов) есть право постольку и в той мере, поскольку и в какой они (их положения) соответствуют критериям правового закона. Аналогичным образом и живое право, и социальное, и порядок общественных отношений, и психологические переживания импертивно-атрибутивного характера и т.д. являются правом лишь постольку, поскольку соответствуют принципу формального равенства.
Вместе с тем в отечественной науке существуют и такие теории, которые отвергают возможность интеграции правопониманий. Критика интегративного подхода к праву за механический характер соединения разных правовых идей все чаще встречается в литературе. 
На позициях невозможности интеграции юридического позитивизма и теорий естественного права остается и Н.В. Варламова, полагая, что различие между этими двумя подходами заключается в том, что в первом случае (позитивизма) приоритет отдается формальным признакам права, во втором же – содержательным. При этом сторонники непозитивистского подхода будут руководствоваться правовыми принципами и требованиями, а несоответствующий им закон отвергнут как правонарушающий, потому что для них главное в праве – его содержание.
По-своему интересна и позиция Г.Е. Лаптевой, в контексте которой сочетается отказ от эволюционизма и европоцентризма с убежденностью в существовании некоторого универсального принципа права. «Самобытность культур не противоречит принципу универсальности права», – считает она, отмечая при этом, что понятие права, предложенное В.С. Нерсесянцом в виде либертарного правопонимания как «исторически определенная и объективно обусловленная форма свободы в реальных отношениях, мера этой свободы, форма бытия свободы, формальная свобода» в рамках традиционных и местных систем права, будет служить инструментом, с помощью которого можно оценивать последние в зависимости от того, увеличивает или уменьшает каждый из них меру свободы (автономии) субъектов соответствующих отношений. Недостатком такой антропологии права, на наш взгляд, выступит все тот же европоцентризм, так как европейский идеал свободы индивида не может служить критерием оценки правового развития незападных обществ. 
Признанием плюрализма правопонимания отличается также позиция О.Э. Лейста. «... Каждое из правопониманий имеет свои основания, поэтому они существуют одновременно и имеют сторонников... каждая из концепций выражает реальную сторону права и служит его осуществлению, – рассуждает исследователь. – Все понимания права столь же верны, сколь и оспоримы... Отсюда однако не следует, что общее понятие права должно быть синтезом, суммой, соединением трех концепций права... Суть дела в том, что между крайними точками зрения трех концепций находится не истина, а сложнейшее общественное явление – право…»
Такого рода поляризация мнений наблюдается потому, что общим местом работ, посвященных проблемам правопонимания, является недостаток внимания эпистемологическим проблемам правового мышления: поиски «правильного» универсального правопонимания ведутся вне анализа природы правового знания, без рассмотрения логико-философских проблем правового мышления и процесса понимания права. 
 Поиски общего определения и понятия права сопровождаются колоссальными трудностями, как справедливо указывает О.В. Мартышин. Во-первых, единое определение должно было бы стать действительно универсальным, т.е. пригодным для всех времен и стран, для всех правовых систем и традиций, что невозможно, поскольку в каждую историческую эпоху преобладают какие-то именно для нее характерные тенденции понимания права, национальные традиции юриспруденции. Ученый рекомендует не искать универсальное понятие, а сочетать различные понятия и определения, имея в виду при этом, что каждое из них в отдельности неполно и относительно, и лишь их совокупность дает разностороннее определение права.
На наш взгляд, выход в данном случае необходимо искать в создании и поиске новых подходов к праву с учетом новейших философских концепций. К правопониманию, основанному на такой концепции, можно отнести юридическую герменевтику.
Юридическая герменевтика представляет собой концепцию правопонимания, выходящую за рамки юридического позитивизма, «свободного права» и теорий естественного права через представление о процессе правоприменения как о процессе согласования абстрактности нормы и конкретности случая через интуицию справедливости правоприменителя.
Правовое мышление, выполняя функцию интерпретации конкретного казуса (казус – отдельный случай, фактическое событие) и общей нормы в ходе реализации права, преодолевает разрыв между индивидуальностью казуса и абстрактностью нормы созданием промежуточной нормы, конкретизирующей общую настолько, насколько это возможно. Конкретная норма применима исключительно к данному типу случаев, обладающих той системой признаков, которые правоприменитель считает существенными. Для облегчения этой деятельности законодатель применяет следующие формы «примирения» сложного многообразия социальной действительности и правовых норм: а) использование оценочных понятий (например, категории «значительный ущерб», «действие непреодолимой силы», «уважительные причины» и т.д.); б) институт индивидуализации наказания (например, с помощью альтернативных санкций); в) аналогия права и закона, ссылка на деловые обыкновения и правовые обычаи (например, в гражданском праве); г) ссылка на внутреннее убеждение при оценке доказательств (например, ст. 17 Уголовно-процессуального кодекса указывает на то, что судья, присяжные заседатели, прокурор, следователь, дознаватель оценивают доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности имеющихся в уголовном деле доказательств, руководствуясь при этом законом и совестью), и ряд других. 
В контексте юридической герменевтики ни закон, ни правосознание, ни уникальность социальных отношений в каждой ситуации не остаются за «скобками» правопонимания. Деятельность правосознания и правового мышления в ходе толкования и применения правовых норм зависит от социокультурных факторов, индивидуально-психологических характеристик юриста, особенностей каждой ситуации. В процессе уяснения смысла правовых норм в конкретном случае происходит незаметное для толкователя соавторство, или конструирование собственного смысла нормы, объединяющего и «волю законодателя», и «волю закона» в так называемой «воле толкователя». Ведь понимание закона подобно пониманию художественного произведения является не чем иным, как соавторством. Поэтому правоприменительное решение лишь частично может быть запрограммировано законодателем, а эффективность права, деятельности правоохранительных органов и судебной власти в значительной степени зависит от нравственных, профессиональных качеств ее кадрового состава.
Юридическая герменевтика основана на представлении о правоприменении как о процессе творческого сопряжения закона и конкретной ситуации. Рассмотрение правоприменительного процесса сквозь призму взаимодействия правосознания и правового мышления позволяет увидеть, что представление о правоприменении как о логическом силлогизме и процессе, распадающемся на ряд стадий, является в действительности определенного рода фикцией. Установление фактических и юридических обстоятельств дела требует, в первую очередь, не столько логики, сколько особой правовой интуиции, необходимой для того, чтобы разорвать логически порочный замкнутый круг – нормы (множества аналогичных ситуаций) и казуса (одной из ситуаций) – через творческий акт формирования желаемого права, объединяющего жизненный и правоприменительный опыт правоприменителя и выступающего контекстом их интерпретации. Применение права представляет собой мыслительный акт, протекающий в значительной степени на неосознаваемом уровне, результатом которого становится конкретизирующая норма. Разделение вопросов «факта» и «права» в реальном правоприменительном процессе невозможно.
Новый этап в развитии юридической герменевтики состоит в следующем: если ранее считалось необходимым установление того, что хотел выразить в тексте законодатель, то теперь эта задача видится не решаемой в принципе. Процесс интерпретации правовой нормы является творческим, и, по сути, правоприменитель, выступая «созаконодателем», создает новую норму, осуществляя акт подведения общей нормы под конкретный случай. 
Резюмируя вышесказанное, следует отметить, что правовое познание имеет дело с исторически изменяющейся действительностью, уникальными событиями – правовыми отношениями. Постоянная изменчивость жизненных обстоятельств, динамика социальных перемен обусловливают наличие элементов плюрализма, психологизма, субъективизма и релятивизма в правопонимании, которые неизбежны в ходе осмысления исторически преобразующегося объекта. Право относится к социальным явлениям, которые, как известно, непостоянны во времени, ситуативны, включены в контекст человеческой деятельности и общения. Релятивизм отражает принципиальную изменчивость знания, его утверждений и выводов, а также фиксирует достаточно сложный акт мышления, допускающий быстрый переход от одного доминирующего в познании звена к другому. Противоположностью релятивизма выступает доктринальный догматизм, абсолютизирующий устойчивость и неизменность выводов, полученных в ходе познавательной деятельности.
Познание и понимание права не являются копированием правовой реальности. Правовое мышление обладает своими психологическими механизмами. Право включено в познавательную деятельность и не может не зависеть от восприятия субъекта. Знания о праве воспроизводит сам человек, и они не свободны от его субъективности. Познаваемое неотделимо от акта познания. Поэтому плюрализм правопонимания – неизбежная данность, аналогичная плюрализму в понимании общества, человека, морали и т.п.

ГЛАВА 2. АРХЕТИПИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ НАЦИОНАЛЬНОГО ПРАВОВОГО МЫШЛЕНИЯ И ЮРИДИЧЕСКОЙ ПРАКТИКИ

§ 2.1. Культурно-антропологическая парадигма политико-правового познания

В настоящее время развитие юридической науки требует оценки с позиции парадигмального подхода, на что указывают многие отечественные правоведы. Юридическая парадигма – относительно новый термин в юридической науке, природе которого посвящены единичные исследования. Однако его эвристический потенциал является достаточно большим, особенно с точки зрения теории правового мышления, поскольку в структуре юридической парадигмы воплощаются и эпистемологические, и идеологические, и социокультурные (ценностные) установки правового мышления. 
Как известно, понятие «парадигма» введено в терминологический оборот философии и методологии науки американским ученым Т. Куном, согласно которому это – совокупность убеждений, ценностей, технических средств и приемов, выступающих в качестве образца научной деятельности для членов того или иного научного сообщества. В противовес «кумулятивистскому подходу», представляющему развитие науки в виде последовательного роста однажды познанного, подобно тому как кирпич к кирпичу наращивает стену, парадигмальный, или «революционный» подход Т. Куна описывает развитие науки, отрицая путь плавного наращивания новых знаний на старые, через периодическую коренную трансформацию и смену ведущих представлений, то есть через периодически происходящие научные революции. Смена парадигм и есть такого рода научные революции.
В современной философии и методологии науки сформировалось более широкое понимание парадигмы – как системы теоретических, методологических и аксиологических установок, принятых в качестве образца решения научных задач и разделяемых всеми членами научного сообщества. 
Термину «парадигма» некоторыми учеными придается и другой смысл – идеологический, ценностно-мировоззренческий. Так, например, Э.М. Мурадьян рассматривает этическую парадигму будущего; К.С. Гаджиев исследует общественно-политическую парадигму, под которой следует понимать комплекс ценностей, норм и установок, разделяемый большинством членов общества, составляющий содержание общественного сознания в целом и общественно-политической мысли в частности, определяющий направление общественно-исторического развития. Мы считаем, что категорию «парадигма» необходимо употреблять для выражения не только взаимосвязи общественной мысли и социально-экономических условий жизни, но и для обозначения социокультурных аспектов познания. Термин «парадигма» наиболее оптимален для описания эталонных эпистемологических, теоретико-методологических и ценностных оснований научного поиска, а также для характеристики социокультурного контекста научного знания. 
Правовая парадигма не только совокупность методологических установок, но и определенное понимание права. Так, к примеру, можно выделить естественноправовую парадигму, историко-консервативную, социологическую, диалектико-материалистическую, феноменологическую, герменевтическую, экзистенциалистскую. Всех их отличает собственный подход к праву, его своеобразное понятие, а, следовательно, и совокупность теоретико-методологических схем, оценок и моделей решения специально-научных задач. Для социокультурной парадигмы наиболее близкими концепциями и парадигмами понимания права являются историко-консервативное и социологическое правопонимание.
Со времен Декарта до середины XIX века в юридической науке господствовали классические установки научного разума – вера в принципиальную силу науки. К этим установкам также можно отнести следующее: 1) представление о юридической истине как об истине объективной, достигнуть которую можно в результате истинного правопознания; 2) разрыв континуальности мира и целостности мировосприятия, дискретная сосредоточенность на правовых явлениях вне социокультурного, ценностного, духовного и иных аспектов; 3) понимание права в контексте необходимости реформирования общественного устройства; 4) доминирование естественнонаучного идеала познания с его представлением о наличии «чистых» и «независимых» от исходных теоретических представлений фактов правовой жизни общества; 5) познание права представлялось как процесс, в ходе которого посредством анализа основных закономерностей правовой жизни общества, выделения и обобщения ее различных характеристик, делается и применяется вывод о перспективе ее развития и способах коррекции в случае нежелательного результата.
Развитие рефлексивного мышления дошло постепенно до такого уровня, что разум сам осознал свою ограниченность и неполноценность в познании многомерного мира. Постепенно выяснилось, что сведение человеческого мышления к расчленению мира и анализу структурно-логических форм его выражения не дает целостной картины мировосприятия. Множество фактов свидетельствовало в пользу существования такого пласта в познании, который находится вне пределов рационального объяснения. 
В XIX веке начинает формироваться неклассическая парадигма гуманитарных наук, базирующаяся на консервативном мировоззрении. Имена В. Виндельбанда, Г. Риккерта, В. Дильтея и других методологов и философов науки надолго определили поиск альтернативных классическому рационализму стилей научного познания. 
Эти альтернативные стили нашли свое отражение в росте культурологических оснований научного познания. В конце XIX столетия формируются новые направления в философии, которые обосновывали методологическое различие «наук о природе» (естественных) и «наук о культуре» (гуманитарных). Автор отмечает, что В. Дильтей, Г. Зиммель и неогегельянец Б. Кроче исходили из того, что общественные науки исследуют не природные объекты – «мертвую природу», а «живую душу», составляющую в совокупности себе подобных общество, и что нельзя, анализируя человеческую деятельность, исходить из тех же методологических принципов, на которые опирается астроном, изучающий движение небесных тел. И абстрагироваться от того, что человек есть существо сознательное, не может ни историк, ни социолог, ни экономист, ни, конечно же, правовед. Это значит, что любой человеческий поступок уже обладает свойственной любому человеку индивидуальностью, любое событие предполагает творческий акт человеческой воли, наличие каких-то целей, устремлений, желаний и влечений с их уникальностью и самобытностью. Отсюда следовал вывод о неповторимости, уникальности каждого феномена социальной жизни, каждого народа, каждой цивилизации, а также заключение о невозможности одних и тех же методологических, научных, ценностных, экономических, политических и правовых стандартов, универсальных для всех времен, народов и культур. В соответствии с критической философией Виндельбанда и Риккерта политические и правовые явления не представляют собой тех везде и всюду повторяющихся событий в пространстве и времени, к каким принадлежит, например, факт движения, изучаемый в механике. Социальные явления всегда происходят как продукты бесконечной, разнообразной и неповторяющейся деятельности человека. Поэтому всякий исторический факт, любое социальное явление, каждое событие народной жизни, как бы они ни были однородны и аналогичны другим, всегда определяются индивидуальными моментами, специфически отличающими их от всех прочих явлений, даже наиболее родственных им. Таким образом, право стало рассматриваться, в первую очередь, как культурное явление.
С переосмысления критической философии И. Канта неокантианцами В. Виндельбандом и Г. Риккертом в конце XIX века, развития феноменологии и философской герменевтики в начале и середине XX столетия ведет отсчет неклассическая парадигма правового мышления. Ее можно назвать иррационалистической парадигмой правового мышления, но лишь в том случае, если иметь в виду ее негативное отношение к модернистскому, классическому идеалу научной рациональности и критическую позицию по отношению к вере в научный разум, свойственную Новому времени. Последовательный анализ научного мышления в процессе творческой работы ученого, изучение процессов генезиса научного знания показал обусловленность научно-теоретической деятельности факторами субъективного, культурно-исторического характера.
Интересны при этом идеи М. Вебера о роли духовной культуры в становлении западной цивилизации. Мыслитель поднял вопрос о специфике социокультурных оснований западного капитализма в сравнении с историческим своеобразием цивилизаций Востока (а также России). В своих исследованиях ученый приходит к выводу о неспособности восточных религиозно-культурных систем производить в ходе эволюционного развития духовные предпосылки капиталистического развития.
Значительную роль в создании социокультурного подхода сыграли  работы П. Сорокина и современных исследователей Э. Гидденса, П. Штомпки, А. Этциони. Большое влияние на его формирование оказали также идеи Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, О. Шпенглера.
С появлением постпозитивистских концепций науки, феноменологических, герменевтических методологических направлений набирает силу плюрализация научного мышления, выражающаяся в признании: 1) отсутствия одного идеала, стандарта научности и возможности и даже необходимости функционирования многих равноценных ей стандартов, норм и критериев; 2) науки как совокупности различного рода парадигм, эпистем, исследовательских программ, методологических стандартов, определяемых разными познавательными интересами; 3) крушения программы «преодоления метафизики» и ее неустранимости из науки; 4) плюрализма, релятивизма и конвенционализма в представлении о методологических стандартах и философских представлениях о действительности. 
Таким образом возникли методологические предпосылки процесса переориентации правовой проблематики с изучения логико-методологических проблем на исследование смысло-жизненных, мировоззренческих основ правовой жизни общества. Это привело к формированию социокультурной парадигмы правопознания, которую отличает прежде всего плюрализм правопонимания, рассматривающийся уже в качестве нормального явления для юридической науки. Плюрализм означает наличие множества несводимых друг к другу начал. Он противоположен монизму с его попытками объяснить многообразие мира исходя из одного начала. Плюрализм, напротив, настаивает на существовании множества миров и культурно-исторических типов. Например, в социологии он служит основанием для отрицания общей, определяющей основы общества и единой теории его развития. «Плюрализм имеет своим следствием утверждение о равноправности теорий, что затрудняет решение проблемы выяснения истинности. Поэтому в классической теории познания считалось необходимым преодолевать плюрализм во имя одной истинной теории. Однако исходное многообразие социокультурного мира, отсутствие единообразия исторических и культурных традиций не позволяют исключать плюрализм из социальных и гуманитарных наук. Плюрализм в этих науках обусловлен спецификой постижения единичных, уникальных и своеобразных социокультурных и исторических явлений». 
Сопоставляя культурные миры, ученые пришли к выводу о том, что европейский идеал правовой культуры и правового развития не является единственно верным и универсальным. Более того, в современной науке наблюдается признание кризиса западного рационального типа правосознания и поиск выхода из кризиса через возврат на позиции ценностной рациональности, а также попытка создания и обоснования принципиально новых моделей правовой жизни общества, гармонично встроенных в нравственно-идеологический и социокультурный контексты. Признание культурного, а, следовательно, и правового плюрализма, осознание относительности и культурной предопределенности научного познания права, социокультурных факторов как центральных в развитии государства и права прослеживаются во многих современных государственно-правовых исследованиях. 
Право, как известно, не может быть ценностно-релятивной системой и определенная иерархия ценностей, идеологических убеждений, религиозных и нравственных аксиом всегда имеет место в праве той или иной страны. 
Главное в социокультурной парадигме правового познания – это отсутствие в ней убеждения классической европейской науки эпохи Просвещения по поводу некоторых универсальных принципов природы человека и общества, которые кладутся затем в основание тех или иных концепций права. Например, в движении естественноправовой парадигмы существует три этапа: натуралистический, которому соответствует принцип античности «человек – часть природы»; теоцентрический, и, соответственно, принцип «человек – образ и подобие Бога» (природа человека имеет Божественную сущность); рационалистический (разумная природа человека). Общественное развитие рассматривается так же, как анализируется жизнь природы: в обоих случаях основной задачей мышления является выяснение закономерностей, по которым развивается его предмет. Отождествление мира природы и мира человеческих отношений – следствие натурализации социальной реальности и социального познания, ведущей свой отчет с Нового времени. Действительно, «если природа человека постоянна и неизменна, то человек может рассматриваться как объект, обладающий строго определенными, фиксированными свойствами, а знание об обществе может строиться по аналогии с физическим знанием». В связи с тем, что право расценивается как часть социальной действительности, в классической парадигме основной задачей выступает выявление закономерностей его развития. 
В неклассической парадигме природа человека рассматривается как социокультурная переменная. «Человеческой природы» не существует в смысле некоего биологически фиксированного субстрата или некоторой предзаданности в развитии человека. Человек конструирует собственную природу, или, другими словами, человек создает самого себя. Феноменологи П. Бергер и Т. Лукман для того, чтобы продемонстрировать пластичность человеческого организма в смысле его определенности к социокультурным условиям, используют данные этнологов относительно сексуальности. На первый взгляд, сексуальность – универсальная константа человеческого поведения. Однако в каждой культуре свои, иногда противоположные образцы сексуального поведения, эмпирическая относительность которых наряду с многообразием дают повод утверждать о том, что все они – продукт созданных человеком социокультурных образований и что сексуальное в человеке – социокультурно определено. 
Право – часть «социального универсума», т.е. системы символов и их значений, закрепленных в языке, конструирующих сами себя через человеческое понимание и коммуникацию. Но в связи с тем, что человек может общаться с людьми другой культуры, происходит постоянная деформация социального универсума, искажение того смысла, «который был вчера», так как, осмысляя чужой жизненный опыт, человек неосознанно реформирует собственный. Чем больше контакта с другим универсумом – тем значительнее степень «заражения». Поэтому, с одной стороны, существующие на момент социализации и культурного формирования новых поколений социальные институты «образуют» понимание и конструирование самих себя – социального порядка; с другой стороны, каждое поколение формирует их и конструирует, внося в ходе их постоянной интерпретации новые характеристики и качества, обусловленные конкретно-исторической ситуативностью. Другими словами, правовая традиция и культура того или иного общества формируют право и конструируются вновь правовым порядком. «Знание об обществе является… реализацией в двойном смысле слова – в смысле понимания объективированной социальной реальности и в смысле непрерывного созидания этой реальности». Знание права и является самим же правом, составляя мотивационную динамику институционализированного поведения.
Интересно, что П. Бергер и Т. Лукман также выделили четыре типа концептуальных механизмов поддержания универсума или четыре формы легитимации последнего: мифология; теология; философия; наука. Согласно их определению, легитимация есть процесс объяснения (когнитивный аспект) и оправдания (нормативный аспект) институциональной традиции, в ходе которого объективированным значениям придается когнитивная обоснованность. Легитимация – это не только ценности, но и знание, легитимация не только указывает, почему индивид должен что-то делать, но и объясняет индивиду, почему вещи являются такими, каковы они есть. 
Как и в любой гуманитарной науке, где человек изучает не противостоящий ему объективно материальный мир, а мир социального и, значит, включающий исследователя (ученый является членом социума, поэтому субъект включен в объект), в правовом познании возможно непротиворечивое сосуществование различных точек зрения и, соответственно, правовых парадигм на природу общественных процессов, а доминация той или другой в некоторый период времени в рамках определенного научного сообщества обусловливается множеством историко-культурных факторов. Так, когда-то смена юридических парадигм с естественноправовой на историческую произошла в результате реакции на Великую буржуазную революцию во Франции в конце XVIII века. При этом наиболее полное развитие данная парадигма получила в Германии под влиянием работ Гуго, Савиньи, Пухты. Сегодня в России также наблюдается столкновение нескольких парадигм: позитивистской и естественноправовой, а также ставшей популярной несколько позже исторической, или национально-консервативной, что во многом вызвано последствиями социально-экономического и культурно-нравственного кризиса в ходе модернизационного процесса. 
Правовое познание, как и любая другая гуманитарная область знания, связана во многом с той системой ценностей, которая доминирует в обществе. Научная парадигма оказывается частью общественно-политической идеологии, и смена идеологий провоцирует смену юридических парадигм. Так, например, целый ряд результатов позитивистской юридической парадигмы вполне приемлем для дальнейшего развития юридической науки. 
Научное правовое познание зависит от ценностной иерархии и повседневного опыта ученого. Социальная жизнь многомерна, изменчива, вариативна. Совпадение ценностных убеждений тех или иных ученых приводит к формированию общезначимых правовых идей. Такое своеобразие разделяемых всеми ценностей может составлять существо национального характера, а отсюда и национального характера научного знания. Так, например, своеобразие русской философии права связывалось всегда с особым русским идеалом духовно-нравственной чистоты. «Какова философия, таково и понимание права, таков и метод юридического мышления, таковы категории правовой науки, таковы ценности правосознания». Следовательно, юридическая наука должна ориентироваться на национальные культурные особенности, самобытные образы, ценности и идеалы правовой культуры.
В российской юридической науке формируется не только социокультурная парадигма познания права, но и новое понимание права. «Происходящая в последние десятилетия смена парадигмы развития отечественной юриспруденции позволила по-новому осмыслить феномен права вне рамок юридического позитивизма», полагает В.В. Кулыгин. Автор обращает внимание на то, что в научных исследованиях все чаще прослеживается аксиологический подход к праву как важному компоненту человеческой культуры. Следует отметить, что аксиологический подход на протяжении длительного времени известен и в других областях социогуманитарного знания, тогда как в России он используется правоведами сравнительно недавно.
Вместе с тем к настоящему моменту в этом направлении достигнуто уже не мало. В частности, среди крупных исследований можно выделить сборник «Преступность и культура», вышедший в свет в 1999 году под эгидой Российской криминологической ассоциации; монографические исследования российских правоведов-антропологов и этнологов. Таким образом, за последние два десятилетия в отечественной юридической науки получил признание культурологический подход к праву. Это привело к усложнению представлений о правовой культуре, поскольку потребовало выхода концепций последней за пределы юридического позитивизма. 
Становление и развитие культурно-антропологической парадигмы в дореволюционной России опережало западную науку. Идеи И.А. Ильина, Л.А. Тихомирова, И.В. Киреевского, А.С. Хомякова и Д.А. Хомякова нацеливали науку на культурное наследие русской нации.
Право формально только в том смысле, что оно формулируется в виде общих суждений, облеченных в слова, полагал И.А. Ильин. В действительности формален только закон, а правосознание законодателя, правоприменителя и гражданина должны быть связаны с глубокими источниками духовной жизни: им необходима и вера, и любовь, и внутренняя свобода, и патриотизм, и совесть, и чувство собственного достоинства, и чувство справедливости.
По И.А. Ильину, строить право не означает создавать новые законы, но значит воспитывать верное правосознание; строить государство – не завоевывать новые территории, но воспитывать в народе государственный образ мысли. Высшей целью права и государства он объявлял устроение и ограждение «национального духовного расцвета»: «Расцвет национальной духовной культуры и ее коллективного субъекта как такового есть расцвет родины. Так что законы и государство образуют положительно-правовую форму родины; а родина – т.е. национальная духовная культура… составляет содержание и цель государства и права». Примечательно, что и П.И. Новгородцев усматривал в качестве цели государства и права защиту национальных святынь, когда писал об агиократии.
Так, например, критикуя кризис современного правосознания исследователь называет либеральную демократию «системой релятивизма», превращающейся либо в систему олигархизма, либо демагогического деспотизма. «Путь автономной морали и демократической политики привел к разрушению в человеческой душе вечных связей и вековых святынь. Вот почему мы ставим теперь на место автономной морали теономную мораль и на место демократии, народовластия – агиократию, власть святынь». Иными словами, П.И. Новгородцев защищает идеи национально-культурного возрождения России, власть ее национальных святынь, власть ценностей, имеющих вневременное измерение; таковыми могут быть лишь те из различных ценностей, которые проверены историческим опытом народа и иерархия которых давала положительный эффект в его истории.
Нацинально-культурные основы права выделялись и в правопонимании Л.А. Тихомирова, рассматривавшего аналогично И.А. Ильину правосознание в качестве основного источника права. Он полагал, что наука о праве и государстве была бы невозможна, если бы человечество не представляло собой «постоянное и реальное» явление в настоящем, прошлом и будущем, которые обнаруживаются только в человеческом сознании. Л.А. Тихомирову близки антропологические идеи И.К. Блюнчли, Г. Лебона, А. Фулье. В соответствии с его концепцией «исследование юридического сознания нации есть нормальный путь создания государственного права, и истинный ученый, не находя в писанном законодательстве достаточно ясных формул или же, находя формулы, очевидно случайные и ошибочные, – должен для уяснения себе, науке и стране истинных начал власти, действующих в ней, смотреть на жизнь, на факты истории страны, психологии народа, и из них извлекать познание внутреннего закона государственной жизни, хотя бы этот закон и не был еще записан в томах узаконений и надлежаще опубликован».
Таким образом, русские юристы обращали внимание на то, что культурно-историческое наследие «оседает» в социальной памяти народа. Социальная память – понятие достаточно новое для социологии, обозначающее опыт социальной жизни предыдущих поколений. Как справедливо, на наш взгляд, полагал Н.Н. Алексеев, государство представляет собой органическое целое, в котором все поколения связаны единой нитью. «Народ», или «нация» «не какой-то случайный отбор граждан, удовлетворяющих условиям всеобщего избирательного права, но совокупность исторических поколений, прошедших, настоящих и будущих, образующих оформленное государством единство культуры». Каждое новое поколение приобретает опыт предыдущих не лично и не непосредственно, «а в определенном, “снятом” виде, опосредованно языком, сложившимися логическими структурами мышления и вовлеченного в общественный оборот материальным миром, словом, культурой». Культура является, таким образом, воплощением опыта общества, механизмом, обеспечивающим его развитие, интегрирующим отдельных людей и некое социальное целое.

§ 2.2. Концептуально-правовые интерпретации архетипа 

Обращение любой гуманитарной науки к ревизии своих гносеологических и онтологических оснований, уточнению своего предмета, целей и задач возможно только в процессе «диалогического» взаимодействия с другими науками. В рамках которого происходит не только обогащение теоретико-методологического фундамента, формулирование новых перспектив, ориентиров развития, но и осмысление (интерпретация), систематизация накопленного фактологического материала. Неслучайно ряд современных методологов и философов науки отмечают, что для настоящих научных изысканий характерна тенденция к междисциплинарным исследованиям, которые позитивно сказываются на поступательное развитие каждой из научных дисциплин. Более того сложность решаемых проблем и вопросов, их комплексный и многомерный характер требует сегодня настройки более широкой исследовательской оптики, позволяющей схватить и проанализировать то или иное социальное явление или процесс в его комплексности. 
Теоретический и методологический монизм, как известно из недавней (советской) научной истории, если первоначально и «дисциплинирует» научное познание, направляет его на решение актуальных и востребованных тематик, то в конечном итоге превращается его в костную схему, оторванную от реальности, а всякие «свежие» теоретико-методологические «инъекции», для придания ей гибкости и адекватности существующей социальной действительности табуируется. В этом плане наука не развивается она идеологизируется. Конечно, существует и другой крайний полюс – это распыление предметно-целевых границ той или иной научной дисциплины. 
В современное время юридическая наука, впрочем, как и ряд других гуманитарных наук, освободилась от ангажированности своего движения, получила новый импульс и простор для развития, теоретико-методологического обновления. Именно сегодня общая теория права в большей степени нуждается в философском «самопознании» и методологическом диалоге с другими науками. Справедливы слова Д.А. Керимова, имеющие в большей степени диагностический характер: «К сожалению, отмеченная закономерность (теоретико-методологического обновления – авт.) менее всего распространяется на правоведение, представители которого явно пренебрегают методологическими проблемами своей собственной науки. Результатом явилось многолетнее повторение одного и того же и фактическое отсутствие приращения научного знания. Но потребность в развитии методологии права с каждым днем ощущается все острее». Как известно, арсенал методологии формируется постепенно, в процессе функционирования различных наук, а существующий методологический каркас является результатом усилий всех наук. Поэтому и очевидно, что теоретико-методологическое развитие невозможно без взаимного диалога наук. 
Обращение современных исследователей к иррациональной подоплеке такого социально явления как право, стремление выявить его глубинные и основополагающие черты, становится достаточно востребованным и актуальными в плане рефлексии перспектив и возможностей трансформации современной правовой системы.
В современных политико-правовых исследованиях, посвященных проблемам государственного, правового, социально-экономического устройств, равно как и в терминологическом анализе юридических и политических дефиниций до сих пор игнорируется, не учитывается социокультурная и психо-эмоциональная эволюция конкретного общества, факторы традиционной преемственности и проч. «Амбициозная убежденность, – замечает современный историк государства и права И.А. Исаев, – современной политико-правовой науки в чистом рационализме своих категорий и понятий в жизни постоянно сталкивается с неизвестно откуда возникающими феноменами иррационального и стихийного». При этом забывается или умалчивается, продолжает автор, что в течение многих веков политическая и правовая наука, знание о власти и законе питались из глубоких источников обычаев и традиций, религиозных представлений и коллективного бессознательного. При этом представления, образы, архетипические структуры и коды правокультурной среды обусловливали содержание и понимание юридико-политических дефиниций, образовывали грандиозный комплекс неформализованного знания.
В том же духе рассуждает и Г.В. Мальцев, в недавно вышедшем фундаментальном труде, посвященном социальным основаниям права, он отмечает, что «автономность права как регулирующей системы преувеличивали до того, что право объясняли “из права”, задачи юридического регулирования выводили из потребностей самой правовой системы. Следствиями подобной аберрации представлений являются с одной стороны, фетишизация юридических средств, максимализм ожиданий и надежд на право как источник совершенного порядка, а с другой стороны – правовой нигилизм, возникающий чаще всего в качестве реакции на неоправданные ожидания, обескураживающие последствия завышенных надежд и просто на наблюдаемые факты явного бессилия закона в случаях, где все уже “организованно” и “урегулировано” другими факторами, оказавшимися здесь более сильными, чем право» .
Отсюда современные теоретики и историки государства и права «зачастую вообще не придают внимание тому, что слова с юридическим значением появились у славян на много веков раньше, нежели государство и государственное законодательство». Сохраняя до сих пор свою религиозно-мифологическую и интеллектуальную коннотацию, преемственно воспроизводя специфические схемы и модели правоментальной мыследеятельности. Сегодня в исследовательской практике практически отсутствую работы, вскрывающие глубинные архетипические коды и схемы правового мышлений, закономерности правового поведения, особенности институционального генезиса властно-политического пространства и т.д. Все это позволяет согласиться с утверждением Ю.С. Пивоварова, что «до сих пор мы не удосужились разработать методологию, с помощью которой можно адекватно описывать, изучать, анализировать феномен русского государства (в том числе и право – авт.). Более того, большинство исследователей даже не подозревают, что “Русское государство” есть нечто в высшей степени специфическое».
В этом плане теория юридического архетипа позволяет описать неповторимость и специфичность государственно-правовой традиции, тот фундамент, на котором воспроизводится собственная национальная политико-правовая система условностей, образов, символов, моделей и правил поведения и взаимодействия. В то же время оценить перспективность тех или иных инноваций в институционально-правовой организации, а также инородных заимствований. «Надо полагать, – отмечает по этому поводу К.В. Арановский, – что заимствуемые идеи, образцы, формы, приемы государственно-правового регулирования терпят качественные перемены, поступая в культуру, архетипы которой вносят свое содержание в извне полученные правовые приобретения» . 
Архе (греч.  αρχη – первоначало, принцип, источник; лат. principium) –  первоначало, изначальный принцип, неизменное, инвариантное или вечное чередование явление и процессов . В античной традиции архе трактовалось в онтологическом смысле как некоторое первоначало сущего (принципы бытия), и в гносеологическом плане – как принцип, основа, начало познания сущего (принципы познания). 
Неслучайно теоретические истоки теории архетипа многие исследователи связывают именно с античной философской мыслью. Так, например, в философско-правовых воззрениях Платон указывал на наличие первоначальных Идей, из которых происходят все последующие вещи и идеи, человеческий закон и порядок. Как известно, Платон считал, что эти идеи первоначально содержались в умах Богов до создания мира, которые затем образовывали особый сверхчувственный мир идей – эйдосов, постигаемый и раскрываемый в человеческом опыте. По его учению эйдосы представляют собой архе-идеи и архе-ценности (греч. αρχη – начало, tγροs – образ, форма, образец), которые выражали высшие ценности бытия, идеалы порядка, меры, гармонии, блага, справедливости, порядка. Основными характеристиками таких архе-идей (эйдосов) являются: а) обладают сверхчувственной природой; б) являются причиной всего сущего, т.е. эти идеи имеют формообразующий характер, распространяют свое действие на функционирование социума и людей, придают хаотической бесформенности земных стихий оформленность и упорядоченность; в) находятся в отношениях изоморфизма с социальным явлениями и процессами, т.е. последние есть слепок, отпечаток мира духовного, мира идей; этот изоморфизм относителен, но он позволяет говорить о метафизическом и социальном мирах как о родственных, а не чужеродных; г) выступают в качестве универсалий для всех единичных явлений и процессов; д) выступают в качестве архе-образов гармонии, порядка, справедливости, воплощаемых в государственно-правовой действительности.  
Причем сам мир этих архе-идей по Платону иерархичен и верховное положение среде них занимает идея Бога. Эта абсолютная первонорма, от которой производны все социальные формы добра, справедливости, порядка, нравственности, права и проч. Например, в отличие от софистов главную идею справедливости и порядка он виде именно в идее Бога. Отсюда представляется весьма идеологизированными трактовки некоторых моментов философско-правовой доктрины Платона, где говорится, что уже в древнегреческих текстах речь идет о формировании рационально-правового порядка, правового государства. Так, указывается, что еще Платон отмечал в своих диалогах: «Я вижу близкую гибель того государства, где закон не имеет силы и находится под чьей-либо властью. Там же, где закон – владыка над правителями, а они – его рабы, я усматриваю спасение государства». В другом месте читаем у Платона: «Если же дети… привыкнут к законности, и… эта привычка будет у них постоянно укрепляться и сказываться во всем, будут способствовать исправлению государства, если что в нем было не так». Действительно вырванные из контекста цитаты вполне вписываются в современные доктринальные положения о правовом государстве. Тем не менее, на самом деле в тексте идет речь о подчинении правителей и всей государственной деятельности божественным законам, иначе и быть не могло при доминировании мифо-религиозного мышления.
Поэтому, у Платона вся государственно-правовая действительность должна организационно и нормативно подчиняться божественным принципам и нормам справедливости и блага, взятых из идеи Бога. При этом, в той же логике, обосновывается и сущность правового устройства общества. Платон разделяет право на археправо (или метаправо) и позитивное, человеческое право. Первое исходит из идеи Бога, выражает идеальное, метафизическое право как совершенный правопорядок, идеальное законодательство. Второе – эмпирическое право, живое право, формирующееся в человеческой жизнедеятельности и представляющее собой лишь бледную тень идеального права. Между ними устанавливается изоморфная связь, которая не должна прерываться, дабы не нанести вред государствам и народам. Идеальное права оформляет, направляет и упорядочивает земное государственно-правовое развитие. 
Таким образом, человеческая душа, соприкасаясь с божественным миром, миром архе-идей (эйдосов) созерцала идеальные онтологические сущности (первосущности), которые в родившимся человеке образовывали архетипы (первосущностные типы и формы знания) – некие смысловые «сгустки» истинных знаний, которые он постигал и воплощал в непосредственном социальном опыте. 
Другой великий древнегреческий философ Аристотель использовал архе для обоснования причин, из которых проистекает космический и человеческий порядок. Так, например, архетип Бога у Аристотеля есть первоисточник, перводвигатель всего сущего, тот, кто дал толчок арифметически слаженному механизму космического порядка. Архетип Отца, например, представляет собой то первоначало, которое дало толчок формированию государства, оформлению политического сообщества граждан. Как известно, архетип Отца, является отправной идеей патриархальной теории происхождения государства, где на каждом этапе развития (семья – род – союз родов – племя – союз племен – государство) данный архетип является формообразующей причиной организации власти и политического управления сообществом.   
Конечно, древнегреческие философско-правовые учения не исключения. Во многих цивилизациях Древнего востока (Египет, Вавилон, Индия, Китай и др.) стержневой проблематикой является познание именно первооснов бытия, архе ценностей и архее принципов организации всего сущего, которые соответственно, формируют особые архетипы социально-правового мышления и практики человеческого взаимодействия. Так, многие архетипы восточной цивилизации (архетипы центра, гармонии, огня, дерева и др.), а также архетипические символы и образы (солнца, зодиака, сердца, камня и т.д.) не только были перенесены и формировали западное политико-правовое мышления, но и многие из них дошли и оформляют современное развитие правовых культур многих обществ. Например, схожие трактовки архетипа давал и Августин Блаженный, понимая под ними исконный образ, лежащий в основе человеческого познания. При этом им подчеркивалась принципиальная несоотворенность архетипов, их вечность и вневременность. 
Впрочем, в каждой эпохе те или иные исследователи обращались к первоосновам социального бытия, архе ценностям и принципам, обусловливающим формирование и развитие правовой культуры. При этом подчеркивалось, что с психологической точки зрения, архетипическое в культурной жизнедеятельности общества отражает следование приверженцами этой культуры, издревле сложившимся поведенческим стереотипам, которые детерминируют здание народной жизни, общественных институтов, систему межличностных и межгрупповых отношений, обрядов и ритуалов, идеологии, искусства и фольклора и т.д.. Однако архетипическое, воспринималось в платоновской традиции, в качестве формообразующего и упорядочивающего социально-правовую жизнь общества, где система архетипов представляла форму, организующую стиль мышления и действия современности. Другими словами, архе преемственно воспроизводило форму, которая организовала современное социальное содержание. Так, например, американский политический исследователь Р. Тукер, в этом контексте справедливо, отмечал, применительно к развитию советского общества, что «сколь бы ни была революция новаторской в культурном отношении – в смысле создания новых институтов, убеждений, ритуалов, идеалов и символов – национальный культурный этнос (национально-культурный код развития – авт.) продолжает существование многими путями, причем в одних сферах жизни более устойчиво, чем в других. Со временем происходит процесс адаптации, посредством которого элементы дореволюционного культурного прошлого нации ассимилируется в новую революционную культуру, которая таким образом принимает форму амальгамы старого и нового».
В свою очередь широкое использование в исследовательской практике концепта архетип справедливо связывают с работами К.Г. Юнга и его последователей. Данная категория была введена им для обозначения «изначальных», «исконных» образов с характерной ценностно-смысловой направленностью. Данные изначальные образы (архетипы) формировались в процессе становление той или иной культуры, превращавшиеся затем в сквозные мотивы и сценарии социально-культурного развития общества. К.Г. Юнг предложил использование этого концепта для отражения унаследованных от предшествующего поколения (т.е. врожденных) способов психического восприятия объектов: «Эти архетипы, чья глубочайшая природа недоступна опыту, являются осадками психической деятельности всей линии предков, накопленным опытом органической жизни вообще, миллион раз повторенными и загустевшими в типах. В этих архетипах, таким образом, представлен весь опыт, имевший место на этой планете с первобытных времен» . 
Долгое время, хотя, впрочем, и до сих пор, архетипические основы развития правовой культуры, отдельных юридических институтов и структур, правоприменительной и правотворческой деятельности, социально-правового взаимодействия субъектов, игнорировались – вытеснялись из поля юридической рефлексии. Неслучайно в самом начале своего труда известный юрист Г.В. Мальцев замечает, что «в обществе социальные процессы регулируются сознательно в соответствии с заранее установленным целям и интеллектуально продуманными стратегиями. Но и здесь социальная эволюция, развитие индивидов и сообществ людей определяются в значительной мере биологическими и психическими детерминантами, которые проявляют себя как под контролем человеческого сознания. Так и в обход его. Образуют параллельные, либо пересекающиеся линии регуляции индивидуального и коллективного поведения». 
Подобная теоретическая гипотеза вполне вписывается и соответствует дореволюционной юридической мысли, особенно школе психологической теории права и ее последователей. В контексте которой утверждалось, что истоки всех форм и способов социальной и правовой регуляции лежат в области человеческой психики. При этом полагалось, что учет специфика психической регуляции, особенно бессознательных, коллективных и иррациональных факторов, существенно влияет на социальную упорядоченность, оптимальность правопорядка, поскольку данная регуляция может как усиливать регулятивный эффект внешних нормативных регуляторов (моральных, правовых, религиозных и т.п.) или идти вразрез с ними. Так, Л.И. Петражицкий  отмечал, что «право есть психический фактор общественной жизни, и оно действует психически. Его действие состоит, во-первых, в возбуждении или подавлении мотивов к разным действиям и воздержаниям (мотивационное или импульсивное действие права), во-вторых, в укреплении и развитии одних склонностей и черт человеческого характера, в ослаблении и искоренении других. Вообще в воспитании народной психики в соответствии характеру и содержанию действующих правовых норм направления».
Ученик Петражицкого Г.Д. Гурвич формулирую свою социологическую теорию права. Преодолевая предрассудки индивидуалистического и абстрактного характера права, указывал на наличие уровня коллективного сознания и коллективной психологии, без которого другие уровни правовой организации не могли бы существовать. Он также рассматривал проблематику действия различных архетипических факторов мифологических образов, ритуалов, символов и проч. на формирование правовой культуры общества, развитие правового сознания и правового организованного и неорганизованного действия социальных субъектов.
Таким образом, поиск и реконструкция архетипических основ формирования правовой упорядоченности общества, ее специфики и национальных доминант развития правопорядка всегда интересовала русскую юридическую мысль. Она всегда была направлена на поиск национально-культурных идеалов, в существо которых входили представления о том, как должен устроен быть мир, общество, человек. Даже правовые идеалы, на которых основывалась и развивалась русская юридическая культура, преимущественно были нравственные, религиозно-правовые. Без понимания этих архетипических начал невозможно понять ни эволюцию правовой культуры российского общества, ни сформировать оптимально действующие властно-правовые институты и структуры, ни восстановить режим законности и адекватный правовой порядок. Вспомним, в этом ракурсе, замечания П.И. Новгородцева, который утверждал: «Западный взгляд пришел при строительстве внешних форм к обожествлению этих форм, признал их божественными и верил в их чудесную всемогущую силу… Русское мировоззрение и эта вера уже с давних времен противопоставляют западному идеалу другой: высшая цель… состоит по русскому мировоззрению не в строительстве внешних форм жизни, но в их духовной, внутренней сущности».
Следовательно, «право, – как продолжает эту мысль В.Г. Мальцев, – которое не имеет убежденного союзника в лице того, кому оно адресует свои нормы, является слабым и ничтожным. На внешней строгости и формализме оно долго держаться не может. Кроме этого практического момента есть теоретическая необходимость строить конструкцию права на прочном фундаменте знаний о психологии человека. Если внимательно присмотреться к большинству теоретико-правовых представлений, то нельзя не увидеть, как органично включено в них психологическое знание, как активно работает оно в юридических целях» .
Итак, основная стадия в развитии архетипической теории восходит непосредственно к работам К. Юнга. Необходимость введения этого понятия была связана с тем, что исследователь с помощью него пытался отразить определенный воображаемый материал, который не восходит к восприятию, памяти или сознательному опыту. Формируемые образы (например, порядка, гармонии, справедливости и т.п.) из этого воображения трактовались им как универсальные способности человеческих сообществ к определенному типу переживаний (например, ощущения чего-то как несправедливого, неправедного, чувства беспорядка и т.п.) и поведения (например, формирование стиля поведения не из личного опыта, тех или иных субъективных мотивов, а с учетом этих ощущений – «веду себя так, поскольку чувствую, что это справедливо, праведно). К. Юнг первоначально обозначил их как первичные образы, архе-образы (primordial images), однако, в дальнейшем решил, что просто ссылка на эти разделяемые большинством образы не может объяснить единообразие некоторых культурных кодов и мотивов, и пришел к заключению, что существует часть психики, которая является общей для всех. Именно эту часть он обозначил как «коллективное бессознательное». 
Впоследствии для обозначения первичных образов и культурных доминатов коллективного бессознательного Юнг вводит понятие «архетип». Причем подчеркивает, что в архетипическом кодировании общественного развития, культурное содержание тех или иных отношений не наследуется следующими поколениями, оно изменяется в зависимости от существующих условий, социальных интересов и потребностей. Однако форма и модели социального взаимодействия наследуются. Архетип в такой трактовке рассматривается «как чисто формальное понятие, как скелет, который затем облекается в плоть с помощью образной системы, идей, мотивов и так далее. Архетипическая форма или модель наследуются, но содержание изменчиво, подвержено влиянию окружающей седы и историческим переменным (курсив – авт.)».
Следовательно, архетипические темы и сюжеты в развитии, например, правовой культуры общества можно выявить и выделить, как неизменные доминанты ее развития, присутствующие на всех этапах ее трансформации, несмотря на различные повороты в эволюции данной культуры. Несмотря на то, что конкретное содержание правовой культуры, ее институционально-нормативной конфигурации, процессуального и деятельностного аспекта, может сильно вирироваться, архетипическая форма их развития сохраняется и воспроизводится из поколения в поколение. 
В этом аспекте, в теоретико-практическом плане, возникает вопрос о соотношении архетипического кодирования правокультурного развития и непосредственно политико-правового опыта нации, складывающегося из внутреннего правового и политического процесса, а также в контексте сравнительно правовых исследований, т.е. теоретических доктрин и непосредственной практики реализации. Отвечая на вопрос соотношения архетипа и конкретного опыта, К. Юнг отмечает, что существует системная  взаимосвязь между ними. Иначе говоря, подобное взаимодействие представляет собой систему обратной связи – повторяющийся опыт формирует определенные бессознательные (коллективные) факторы и доминанты взаимодействия, которые становятся архетипическими структурами или культурными кодами (архетипами) развития народной души (структуры психики) и деятельности (формы и модели взаимодействия). В тоже время эти архетипические структуры влияют на наши представления и опыт, стремясь организовать их в соответствии с уже существующими моделями (например, модели восприятия и оценки взаимодействия в системе личность – общество – государство, что и формирует неповторимость и специфичность национальных политико-правовых процессов, влияет на кристаллизацию определенного цивилизационного типа государства, правовой системы и проч.) .  
Из этого теоретического положения можно сделать ряд практических выводов, имеющих существенное значение для темы исследования:
•	архетипические структуры и модели – это кристаллизация политико-правового опыта с течением времени, фиксирующие базовые сценарии юридического и политического мышления, режимность взаимодействия между личностью, обществом и государством, формообразующие тенденции в институционально-правовой организации социума;
•	данные структуры и модели сосредотачивают опыт в соответствии с врожденными схемами и санкционируют последующий опыт, «делают» право сопричастным бытию культуры, национальному мироощущению и самосознанию, а также направляют развитие правовой жизни общества в соответствии с архетипическими образами и доминантами правокультурной духовности;
•	образы, представления, система ценностей и оценочных характеристик, происходящие из архетипических структур, вовлекают нас в поиск аналогий в окружающем мире. Взаимодействие между этими врожденными структурами и окружающей нас политико-правовой действительностью приобретает положительное или отрицательное (правовой нигилизм, правовая аномия и т.п.) значение в зависимости от того, насколько удачно, адекватно соответствие между ними. 
Отметим еще одно важное теоретико-методологическое замечание, которое делает К. Юнг. Так, с его точки зрения теория архетипа предполагает две исследовательских стратегий. Во-первых, исследование архетипов может идти по пути вниз и тогда в поле научной рефлексии входят вопросы этнологии и биологии, ставящие целью познание – что значит быть человеком. Во-вторых, исследование архетипических структур направлено на реконструкцию и анализ мира духовности, это анализ восходящий вверх, т.е. что есть человеческая организация.
Таким образом, эвристическая ценность понятия архетип заключается в том, что в нем отражаются исторически сложившиеся, наиболее влиятельные и устойчивые структуры национального сознания, чувства, поведения. В связи с этим он высвечивает социально-культурные условия, создающие мотивы поведения, а также опосредует систему представлений и стиль мышления людей. Так, например, С. Московичи отмечал, что «воспоминания о событиях, верованиях, чувствах, хранимых веками. Все это составляет всеобщее достояние большинства. Даже если оно не осознается, даже если от него отказываются, оно становится основой, созданной историей, – основой нации… и каким-то невидимым образом влияет на наши мнения и действия».
Неслучайно, исследуя специфику и закономерности эволюции конкретного общества (этнической группы), тенденции институционального оформления социально-экономических, политических, правовых и иных взаимодействий многие ученые ссылаются на национальный характер. При этом, содержательно раскрывая сущность этого абстрактного понятия, отмечают, что в его основе лежит некоторый устойчивый набор образов, символов, идей и проч. Причем появление в сознании каждого носителя культуры этих символов, идей, образов приводит в движение всю связанную с ними гамму чувств, эмоций и когнитивных готовностей, являющихся импульсом к более или менее типичному действию, взаимодействию. 
Отсюда полагается, что архетип передается человеку по наследству, в качестве культурного кода (искусственного по своей природе, в отличие от природного – генетического кода, регулирующего взаимодействие в природной среде) от предыдущих поколений, существует в его сознании на невербальном уровне. В свою очередь ценностная структура личности «погружена» в ее архетипы, а те элементы, которыми личность соприкасается с окружающим миром – «типичные действия» – и составляют ее этнический (национальный) характер, лежащий в основании характера индивидуального. Следовательно, делает вывод К. Касьянова, архетип неразрывно связан с ментальностью, с процессами социализации, выступая основанием и перспективой развития культуры, т.е. неотделим от исторического процесса. Он первичен и по отношению к социализации индивида, и к процессам институционализации, поскольку архетипические коды культуры «требуют» своего закрепления в символизации и социальных институтах 
Понятие «архетип» имеет не только эвристическое значение для развития психологической науки, оно достаточно активно используется в истории, культурологи, языкознании и других гуманитарных науках. С точки зрения К.В. Арановского последнее может быть вовлечено и в правоведение, поскольку данное понятие «интересно тем, что в нем выясняются исторически сложившиеся, влиятельные структуры национального сознания, чувства, поведения. Он (архетип – авт.) может быть отнесен к условиям, создающим мотивы правового поведения, участвуют воспоминания о событиях, верованиях, чувствах хранимые веками». 
Конечно, достаточно сложно описать с помощью существующей юридической терминологии бессознательные структуры, ячейками которой и является архетип. Тем не менее, интерпретируя категориальный аппарат аналитической психологии К. Г. Юнга, можно в контексте юридической теории отметить, что коллективное бессознательное отражает наследуемые и неосознаваемые правовые условности, психо-мотивационные структуры и акты, правовые образы, символы и правокультурные коды, которые аккумулируют и сохраняют психологический и эмоциональный опыт предшествующих поколений. В этом плане коллективное бессознательное выступает мотивационно-сюжетным фундаментом формирования и развития национального стиля правового мышления и психо-эмоциональной арматурой правовой жизни общества (во всех ее негативных и позитивных формах проявления).   
 Важно заметить, что мотивационно-сюжетное и психо-эмоциональное содержание правого мышления и поведения, свойственно любой конкретной устойчивой общности людей. Другими словами, сам К.Г. Юнг допускал существование не только «коллективного», но также «группового», «этнического» и даже «расового» бессознательного. Таким образом, вышеназванные характеристики могут включать не только общую модальность всех психо-эмоциональных проявлений, но и иметь свою специфику в более мелких «коллективных образованиях». Данное обстоятельство позволяет, прежде всего, выявлять и анализировать не только общий глубинный предправовой ментальный фон той или иной нации, но и специфику отдельных, локальных устойчивых групп. 
Поэтому взятый в соотношении с правовой культурой общества юридический архетип сохраняет неповторимость государственно-правовой традиции при всех, казалось бы, глобальных трансформаций юридико-политической организации общества. Он существенно влияет на адаптацию внешних политических и юридических институтов к национальной системе условностей, образов, неформальных правил и моделей поведения и взаимоотношения. 
Таким образом, правовым архетипом является осознанный и преемственно воспроизводящийся из поколения в поколения первичный правовой идеал, возведенный посредством духовно-нравственных норм и приоритетов в правокультурный канон развития, обусловливающий ценностную систему и социально-правовой кодекс (типизированный шаблон) социально-правового взаимодействия в системе личность-общество-государство. При этом этот первичный правовой идеал передается от одного поколения к другому в качестве неосознанного пра-идеала властно-правовой организации общества, принимающего активное участие в формировании и организации государственно-правовой жизни общества в соответствии с новыми потребностями и задачами. 
Теория юридического архетипа ориентирует на исследование доминатов правокультурного развития, типологического многообразия сюжетов и мотивов инвариантного архетипического ядра, обусловливающего формообразующие и структурирующие тенденции институционализации властно-правового порядка, взаимодействия в системе личность – общество – государства, а также способствует выявлению закономерностей и случайностей в эволюции правовой культуры общества. Важно учитывать при этом, что юридический архетип – это не сами образы порядка и власти, а схема этих образов. Они транслируют не конкретное содержание властно-правового взаимодействия, но их форму организации, т.е. имеют не содержательную, а формальную характеристику. Правовые первообразы и первонормы получают своё содержательное наполнение тогда, когда «проникают» в правовое сознание граждан, наполняются конкретным материалом политико-правового опыта, который, в свою очередь, структурируется в соответствии с архетипическим кодом правовой культуры общества. В этом плане правовой архетип представляет собой более глубинный уровень коллективных представлений и ценностей, опосредует психическое и рациональное восприятие, познание и оценку разворачивающихся в обществе политических и юридических явлений и процессов. 
В свою очередь, привлечение категории «архетип» в контекст современных юридических исследований имеет достаточно высокий эвристический потенциал, поскольку способствует выявлению и анализу: во-первых, социокультурных факторов, обеспечивающих устойчивость национальной государственно-правовой традиции, механизмов преемственности в юридической эволюции нации; во-вторых, душевно-эмоционального склада, имеющего свое содержательное выражение в строе чувств, мыслей, верований, убеждений, ценностей; в-третьих, культурцивилизационных пределов и перспектив тех или иных институциональных новаций в государственно-правовой организации российского общества.

§ 2.3. Роль и функции архетипических структур 
в правовой жизни общества 

В современных исследованиях с целью анализа архетипической ядра культуры, обусловливающей развитие тех или иных явлений и процессов, в том числе государственно-правовой сферы, а также для описания роли и значения архетипа в развитии социокультурной среды общества выделяют различные уровни и формы его проявления. Действительно именно в рамках комплексного, системного подхода, представляется возможным адекватное исследование глубинных культурных установок, их влияние на развитие форм властно-правовой организации, мотивов и сюжетов (типизированных режимов) социально-правового взаимодействия, а также воспроизводство стиля правового мышления, когнитивных установок, определяющих восприятие и оценку правовых институтов и юридической деятельности. 
Следует признать, что в подавляющем большинстве люди, как правило, не рефлексируют по поводу собственных культурных архетипов, которые действуют на уровне коллективных образов и представлений в качестве доминатов правовой мыследеятельности, которые направлены на сохранение культурного генотипа того или иного народа, сохранение и воспроизводство национально-правовой идентичности и социокультурной устойчивости развития. Несомненно, и то, что действие архетипических структур проявляет себя во всех сферах жизнедеятельности человека, но больше всего они действуют на уровне повседневного социально-правового взаимодействия, формируя особый колорит национального юридического бытия. Неслучайно в контексте юридической антропологии исследовательская работа направлена на реконструкцию, прежде всего, повседневного социально-правового взаимодействия в системе личность – общество – государство, специфика которого приоткрывает закономерности и специфику юридического бытия общества. Известно, что на уровне институционально-правовой организации многие геополитические и геоюридические пространства схожи, типологически однородны. Однако, при анализе именно юридического бытия, повседневного взаимодействия и массового стиля осмысления юридических явлений и процессов они, соответственно, существенно различаются. Вообще, строго говоря, нет ни одного государственно-правового пространства, совпадающего по специфике повседневного юридического общежития. Даже с учетом схожести вектора политико-правового развития большинства европейских государств, все же существуют существенные различия в повседневном юридическом быте и специфике массового и политико-правового восприятия реальности. Иначе бы проект единого европейского государства стал бы уже реальностью. Напротив, следует полагать, что неоднородность в юридическом быте свойственна не только отдельным (суверенным) юридико-политическим пространствам, но и проявляет себя (неоднородность) в контексте отдельно взятой общественной системы. Так, например, Е.А. Лукашева указывает на то, что «неоднородность социально-нормативных регуляторов в любом европейском обществе, наличие групп с различными субкультурными ориентациями, стремление мигрантов, представляющих различные цивилизации, навязать свои ценностные представления приводят к конфликту культур». 
Причем реальная юридико-политическая практика показала, что проект правовой стандартизации развития общественных систем приводит к хаосу и «смуте» в функционировании ни только внутреннего правокультурного пространства, но и внешнего международно-правового сотрудничества. Иллюзорность этого проекта очевидна, поскольку невозможна стандартизация и унификация правового развития неоднородных культурных пространств. Поэтому сама «возможность глобальной стандартизации прав человека – утверждает академик 
Н.Н. Моисеев – исключена, поскольку она не учитывает характера той цивилизации, в которой человек воспитан, те тысячи поколений, которые адаптировали свои правила жизни к тем условиям, которые определила окружающая среда».
В этом плане реконструкция архетипических основ правокультурного развития того или иного общества, понимания процесса социокультурной преемственности, доминант и факторов, влияющих на стабильность и упорядоченность общественного взаимодействия, уровней архетипической обусловленности правовой культуры общества, представляет собой не столько теоретический, сколько практический интерес. Подобные исследования актуальны и востребованы, поскольку связаны с формированием адекватной российскому обществу правовой политики, направлений институциональных реформ, формулированием ясных основ и приоритетов законотворческой деятельности, а также способствуют, в стратегическом плане, обеспечению национальной безопасности России.
В современной литературе можно выделить достаточное количество работ направленных на реконструкцию культурных оснований тех или иных феноменов политико-правовой, социально-экономической и духовной жизнедеятельности общества. Как правило, в поле научной рефлексии актуализируется поиск социогенной матрицы, соответствующей определенному обществу, группе, социальному слою, которая характеризует различия в установках, поведенческих ориентирах, интересах и потребностях, ценностного мира и мировоззрения .  
Для адекватного понимания сути национальной правовой реальности, закономерностей ее развития и функционирования, преемственности и трансформации логики и стиля юридического мышления, оценки действующих политико-правовых институтов и структур необходимо, прежде всего:
1)	признать неполноценность и односторонность рациональных методов исследования права, поскольку правовая жизнь общества намного многообразней и сложнее, а восприятие и познание правовых и смежных феноменов не исчерпывается рационализированными методиками;
2)	переориентация правовой проблематики с изучения логико-методологических проблем, зачастую оторванных от непосредственного процесса культурной эволюции права и государства, юридического быта нации, реальных (сложившихся, типизированных в обществе) практик повседневного социально-правового взаимодействия, на исследование смысложизненных, мировоззренческих основ правовой жизни;
3)	признать кризис западного рационального типа правосознания, «привитие» которого в иных духовно-нравственных пространствах вызывает правовой нигилизм и политическую аномию, и направить интеллектуальные усилия на поиск выхода из кризиса через возврат на позиции ценностной рациональности и правокультурной обусловленности;
4)	создание и обоснование принципиально новых моделей правовой жизни общества, адекватных нравственно-идеологической и социокультурной среде, развитию юридико-политической мысли и практики на основе собственных цивилизационной доминат и возможностей развития;
5)	отрицание объективной истины и убеждении в гипотетичности научного знания, поскольку в этой интерпретации иные формы восприятия и познания реальности, а также иные виды знания – религиозное, обыденное и т.д. лишаются статуса «объективности».
 Так, например, понять эволюцию российской мыследеятельности, исторического развития институциональной сферы, духовно-нравственной  жизни общества, т.е. тех закономерностей и случайностей в развитии отечественного государства и права, исходя из абстрактных логико-методологических процедур представляется невозможным, хотя бы с учетом того, что специфика русского знания обусловлена теснейшим переплетением собственно знания с Православной верой, а развитие властно-правовой организации неразрывно связано с эволюцией духовно-религиозного сознания общества . Ведь неслучайно западные социологи знания П. Бергер и Т. Лукман в своей наиболее известной работе неоднократно подчеркивали, что логика свойственна не институтам как таковым, и не их внешней функциональности, но «способу рефлексии по их поводу. Иначе говоря, рефлектирующее сознание переносит свойство логики (или, в этом контексте, стиля мировоззрения, восприятия и оценки существующей действительности – авт.) на институциональный порядок». В том же контексте отмечает и известный западный аналитик Р. Мертон, что логика функционирования и функциональная компетентность тех или иных институтов и структур опосредована общественной средой. В свою очередь институты, не соответствующие логике развития социокультурной среды (импортированные или абстрактно сконструированные, либо утратившие свое социальное значение и т.п.) вызывают дисфункции в институциональном развитии общества, приводят ее к кризисному, неустойчивому функционированию. В силу чего «функциональные недостатки официальной структуры порождают альтернативную (неофициальную) для несколько более эффективного удовлетворения существующих потребностей».
Вышесказанное объясняет появление и широкое использование в юридической и политической науках таких терминов как «квазигражданское общество», «теневое право», «теневое государство. Так, например, в российской действительности многие социологи, политологи и в меньшей степени юристы констатируют, что «неправовые взаимодействия не просто широко распространены  в современном трансформационном процессе России: идет активный процесс их институционализации, т.е. превращения в устойчивый, постоянно воспроизводящийся феномен, который, интегрируясь в формирующуюся систему общественных отношений, становится нормой (привычным образцом) поведения акторов самых разных уровней и постепенно интернализуется ими» . Другой исследователь В. Радаев отмечает, что в России, происходит непрерывная «деформализация правил, …в ходе которой формальные правила в значительной мере замещаются неформальными и встраиваются в неформальные отношения». При этом формальные практики не только ограничивают применение неформальных практик, но и стимулируют развитие последних. Формальные практики служат также языком публичных обоснований, камуфлирующих неформальные практики. 
В современной России, в действующей правовой и политической системах, следует констатировать перенасыщение идей, ценностей, моделей и форм политико-правовой организации, искажающих духовно-нравственное бытие нации, закономерности эволюционного развития права и государства, гармоничных форм социально-правового взаимодействия и публично-властной организации. Западноевропейский культурный контекст, породивший эту философию (нравственной свободы, индивидуализма, атомизации публично-правового и частноправового взаимодействия и проч.), отсутствует в России, что приводит к распространению “неофициального” или “ теневого” права, опирающегося на философию “выживания”, уродливо сочетающую национальные традиции и новые, неправленые понятия, точнее, понятые в соответствии с нашим контекстом либеральные ценности».
Итак, интегрируя теоретико-методологические и практические наработки подобных исследований можно с уверенностью выделить общие черты в их теоретических построениях. Не вторгаясь в рассуждения авторов, придерживающихся той или иной точки зрения, следует резюмировать, ссылаясь на их выводы, что в центре их методологических разработок речь идет о существовании «некоего ядра», доминирующего типа или модальности, национальной, психофизиологической константы. Отметим в качестве примера ряд исследовательских позиций. С.В. Лурье пишет в своем известном труде, что «в каждом обществе есть один доминирующий тип личности, который может быть выявлен с помощью психологических методик и который определяет все культурные проявления общества». В том же духе рассуждают А. Инкельс и Д. Левинсон полагая, что специфика национального характера, соответственно особенности поведенческого и институционального развития, должны быть «приравнен к модальной личностной структуре (modal personality structure), то есть должен отражать личностные вариации внутри данного общества».
В свою очередь, ряд других исследователей в своих теоретико-методологических стратегиях ориентируются не на доминирующий тип, поведенческую структуру индивида, а на общее культурное ядро, первичные нормативности – структурирующие общественное взаимодействие и его специфику. Так, П.И. Смирнов пишет, что «в основе национального характера лежат первичные нормы взаимодействия людей, обусловленные типом общества, в котором живет нация», а сам национальный характер есть, по мнению исследователя, сплав, «комбинация природного и социального начал (курсив – авт.)».
С точки зрения И.В. Мостовой и А.П. Скорик в каждом обществе существует социогенная матрица, поддерживаемая культурными архетипами, характеризующая социальные установки, поведенческие ориентации, потребности и интересы, ценностный мир индивидов.
Э. Шилс рассматривая проблематику воспроизводства и преемственности в культуре того или иного общества отмечал, что «на макросоциальном уровне (т.е. уровне культуры, как комплексной характеристики конкретного общества – авт.) артикуляция символических и харизматических изменений институционального сосредоточена… в общественном центре». Разъясняя Э. Шилс пишет, что «этот центр или центральная зона представляет собой сосредоточение ценностей и верований… Это центр потому, что пределен и нередуцируем… В этом смысле каждое общество имеет официальную религию… даже если оно считается, более-менее справедливо, секулярным, плюралистическим или толерантным. Центр является также основой действия. Он является структурой деятельности, ролей и лиц внутри каркаса институций».
По мнению исследователя, центральная зона обладает интегративной, упорядочивающей и смыслополагающей функциями, которые осуществляются в результате кристаллизации вокруг нее некоторых специфических компонентов. В частности, социального, психофизиологического и культурного опыта через из институционализацию на макросоциальном уровне. Данный процесс протекает благодаря «спецификации, во-первых, концепции общества, особенно с точки зрения его истоков и прошлого, во-вторых, общих атрибутов и основ социальной и культурной коллективной идентичности, а в-третьих, границ, которые определяют данный коллектив от других, а также присущих ему [этому коллективу] типов культурных отношений как внутри, так и вовне его геополитического местопребывания». 
Другой, отечественный исследователь в том же ракурсе отмечает, что «источником исторического процесса признается некое инвариантное архетипическое ядро, изначально заложенное в культуре». Таким образом, это центральная зона, национальное ядро является стержневой опорой для функционирования всей общественной системы и ее институтов. Пока она сохраняется, нация сохраняет свою идентичность, каковы бы ни были внешние формы выражения этой идентичности. Именно эта стержневая основа культуры представляет собой адаптивную стратегию общественной и институциональной эволюции, обеспечивая стабильность и преемственность на различных этапах исторического движения. 
Резюмируя вышеизложенное отметим, что архетипический уровень правовой культуры общества представляет собой центральное ядро, стержневой конструкт всей правовой жизни общества. В его содержание входят глубинные слои психики, когнитивные предрасположенности, свойственные определенной нации, проявляющиеся в ее коллективном бессознательном (неосознанном пласте культуры), которые являются константой, архетипической основой нации.  Следовательно, каждая правовая культура обладает только ей присущим внутренним. Не осознаваемым ни его носителями, ни внешними наблюдателями, правокультурным (архетипическим) стержнем, который обусловливает правовую жизнедеятельность общества, вектор институционально–властной организации и проявляется через различные проявления и модификации, определяя вектор развития правовой культуры.
На практике эта проблематика, согласно А.Ю. Мордовцеву, представляет собой проблему из проблем юридической науки, поскольку правокультурные основания формируют в повседневном юридическом быте «неформальные запреты конкретных видов поведения, действие которых обеспечено осуждением большинства населения любых вариантов отклонений от данных предписаний, социальные нормы, побуждающие  людей действовать (или бездействовать) определенным образом, далеко не всегда коррелируют с существующими юридическими предписаниями» .
Итак, следует, с целью дальнейшего анализа, определения места и роли архетипических структур в развитии правовой культуры общества развести понятие правовой архетип со смежными явлениями. Это, прежде всего, касается взаимосвязи и взаимодействия юридического архетипа и правовой ментальности общества. Кроме того, достаточно часто архетип отождествляют с инстинктами, отмечают что архетипический код развития общества, групп, личности схож с генетическим кодом, действующим в природной среде, который регулирует с помощью инстинктов взаимодействие между тем или иным видом живых существ, с окружающей средой. Такие представления мы считаем несколько неверными. 
Во-первых, юридические архетипы, или правокультурные коды являются частью национальной правовой ментальности, как более комплексной категории, однако имеют самостоятельное значение. Так, если ментальность связывает высоко рационализированные формы сознания с миром бессознательных структур, с неосознанными культурными кодами (архетипами), то сама совокупность архетипов представляет собой «праобразы» (термин К.Г. Юнга), мотивы, сюжеты, образы, символы, формирующие «арматуру» (термин К. Леви-Стросса) всей правовой культуры нации. Если ментальность сохраняет и воспроизводит форму и стиль юридического мышления, то архетипы характеризуют психологическую предрасположенность, направленность, мотивы и сюжеты этих форм и стилей понимания правовой действительности. 
Они, кроме того, выражают установки предвосхищения и формальные схемы порождения конкретного человеческого опыта, являясь своего рода «досознательной интуицией», обусловливающей психическую деятельность и социальное поведение. Поэтому архетип детерминирует способы восприятия реальности, определяет бессознательные (коллективные) установки, которые служат призмами, сквозь которые человек преломляет мир, а наиболее важнейшие из них отлагаются в качестве образов религиозного, правового, политического сознания. Так, например, в сознательном правовом и политическом поведении субъекта повсеместно и во все времена проявляются некоторые устойчивые мотивы, образы, которые обладают автономией, независимостью от субъективного политико-правового сознания и в этом контексте являются проявлением чего-то более устойчивого, бессознательного (или по Юнгу – «коллективного бессознательного»). Именно поэтому многие исследователи считают систему архетипов источником стабильности и специфической эволюции конкретной культуры. 
Во-вторых, юридические архетипы не тождественны правовым обычаям и традициям общества. Они представляют базовую модель правовой культуры (в некоторых исследованиях говориться о неизменном правовом духе, правовой психологии нации, воспроизводящейся из поколения в поколение), включающей политико-правовой и духовно-нравственный опыт народа, способствуя его социальной адаптации в современных условиях и является проекцией в будущее, что доказывает существенное место архетипов в культурогенезе конкретного социума. Соответственно они органично включены в общий социально-нормативный континуум правокультурной среды общества, где наряду с ними функционируют обычаи, традиции, этические и религиозные нормы, национальный привычки и т.п. Однако архетипы выступают «правокультурным резервуаром» для всех выше перечисленных, интегрируют наиболее успешные, прошедшие апробацию в ходе правовой эволюции общественной системы, формы, образцы и модели, которые с течением времени закрепляются в качестве неосознанного архетипического «кодекса» поведения, когнитивных установок познания и восприятия юридических явлений и процессов и т.д. На этом понимании роли архетипа настаивал и К. Юнг утверждая, что «архетипы, чья глубочайшая природа недоступна опыту, являются осадками психической деятельности всей линии предков, накопленным опытом жизни вообще, миллионов раз повторенным и загустевшим в типах».
Выше уже обосновывалось, что соотношения архетипа и конкретного политико-правового опыта носит системный характер, т.е. подобное взаимодействие представляет собой систему обратной связи – повторяющийся опыт формирует определенные бессознательные (коллективные) доминанты взаимодействия, которые становятся архетипическими структурами или культурными кодами (архетипами) развития правового мышления (установки, образцы, привычки и т.п. в познании правовой реальности) и деятельности (формы и модели взаимодействия). В тоже время эти архетипические структуры влияют на наши представления и опыт, стремясь организовать их в соответствии с уже существующими моделями (например, модели восприятия и оценки взаимодействия в системе личность – общество – государство, что и формирует неповторимость и специфичность национальных политико-правовых процессов, влияет на кристаллизацию определенного цивилизационного типа государства, правовой системы и проч.)
В-третьих, не следует архетип путать с инстинктами, поскольку если инстинкты определяют и регулируют наши сознательные действия, то архетипы ответственны за однообразие и регулярность наших восприятий. Если для инстинктов характерна хаотичность, то для архетипа стабильность. Если инстинкты имеют индивидуальное измерение, то архетип коллективное, свойственное целому народу, эпохе. Так, например, К. Юнг отмечал, что «реализация и ассимиляция инстинкта никогда не происходит с помощью растворения в инстинктивной сфере, они происходят только через интеграцию образа, которая определяет и одновременно пробуждает инстинкт».
Архетип с его точки зрения располагается «между» инстинктами и образами. По отношению к образу архетип «направлен вверх», связан с идеями, ценностями, духовностью. В этом плане исследуются духовно-нравственные и формообразующие факторы тех или иных явлений. Например, полагается, что в «праве, так же как и в языке, играет роль непреднамеренное и бессознательное». В свою очередь, по отношению инстинкту архетип «направлен вниз», тогда в архетипической теории акцентуируется этнологические особенности человека и человеческих сообществ.
Таким образом, эти два пути исследовательской работы предполагают две научные программы (стратегии) архетипической теории. Как уже отмечалось выше, первая, ориентирует на исследование вопросов этнологии и биологии, ставящих целью познание – что значит быть человеком; вторая, представляет исследование архетипических структур, направленных на реконструкцию и анализ мира духовности, это анализ, восходящий вверх, т.е. что есть человеческая организация.
В-четвертых, правовые архетипы не совпадают ни с символами, ни с ценностной системой, напротив он проявляется и закрепляется в символизации, системе ценностей, представлений и социальных институтах, которые влияют на процесс правовой социализации, включенности индивида в сложившийся правокультурный универсум. В этом плане они представляют своего рода внутреннею диспозицию, которая производит одинаковые правовые представления (для этого достаточно вспомнить положения психологической школы права основанной Л.И. Петражицким), а в сфере действия представляют собой тенденции к образованию мотивов, «которые могут значительно колебаться в деталях, не теряя при этом своей базовой схемы». Поэтому конкретную содержательную нагрузку правовой архетип получает в том случае, когда он проникает, через свои проявления, в сознание и наполняется материалом сознательного политико-правового опыта – «только когда архетипы вступают в контакт с сознательным, то есть когда свет сознания попадает на них,… только тогда сознание может оценить, понять, разработать и ассимилировать их» – отмечал по этому поводу К. Юнг.
Кроме того, юридический архетип имеет правообразующее, правореализующее, правосоциализирующее значение. 
В первом случае это значение выражается в том, что архетип как первооснова, прообраз участвует в построении правокультурной среды, опосредует (через свои проявления) специфическую эволюцию и стабильность правовой культуры и правового мышления нации. Во втором случае архетипические коды обусловливают тягу к наведению «исконного порядка», достижения «истиной» справедливости, «правды». В третьем случае архетипы представляют собой правокультурные коды, сложившиеся в ходе исторической эволюции национальной правовой культуры, обеспечивая преемство и связь поколений, направленность и характер правовой социализации и т.п. Более того, архетипические структуры предрешают существо юридически значимых взглядов, норм, моделей. Поэтому, по мнению К.В. Арановского, с распадом культуры, с утратой своего психического склада народ не просто прекращается как вменяемая общность, но, прежде всего, теряет способность поддерживать свою государственность и правопорядок, будь они «самостийными» или «извне полученными». Важно при этом заметить, что архетипические представления задают лишь исходные линии, предрасположенности, а не прямую предопределенность. 
 Таким образом, на основании вышеизложенного можно сформулировать ряд основных функций юридического архетипа реализуемых в правовой культуре общества. К основным функциям архетипа, как правило, относят: формально-организационную, охранительно-упорядочивающую, инновационно-кумулятивную, праксиологическую, оценочную и познавательную. 
1. Формально-организационная функция обеспечивает стабильность и устойчивость правового развития общества, путем упорядочивания разворачивающихся в обществе явлений и процессов в соответствии с правокультурным укладом народной жизнедеятельности.  Архетипические структуры задают «скелет» правовой жизни общества, который затем облекается в «плоть» с помощью образной системы, идей, мотивов и так далее. Архетипическая форма или модель наследуется, но содержание изменчиво, подвержено влиянию окружающей среды и историческим переменным. Поэтому данная функция обусловливает формообразующие и структурирующие тенденции в институционализации властно-правового порядка, взаимодействия в системе личность – общество – государства. При этом юридический архетип транслирует не конкретное содержание властно-правового взаимодействия, но их форму организации, т.е. имеют не содержательную, а формальную характеристику.
2. Охранительно-упорядочивающая функция отражает то, что архетипические структуры влияют на упорядочивание наших представления и опыта, организуют их в соответствии с уже существующими моделями (что формирует неповторимость и специфичность национальных политико-правовых процессов). Данная функция связана с тем, что архетипы выступают в качестве спонтанно действующих устойчивых структур обработки, хранения и репрезентации коллективного политико-правового опыта нации, сохраняя и, репродуцируя который архетипические константы и доминанты обеспечивают преемственное воспроизводство и единство правокультурного развития общества. 
Особенно эта функция актуализирует свое значение в кризисные периоды, т.е. в эпоху глобальной трансформации социально-духовного и политико-правового бытия нации. В этот период, когда система переходит от одних принципов организации и институционального оформления общественных отношений к другим, происходит апелляция к упорядочивающей роли архетипов, которые в качестве неосознанных (на уровне коллективного сознания и мироощущения) поведенческих стереотипов и когнитивных интуиций упорядочивают тенденции к формированию новых социальных условий жизнедеятельности, способствующих сохранению национальной идентичности и отвечающей вызовам нового времени. 
3. Инновационно-кумулятивная функция предполагает интеграцию социально-правовой и этнополитической информации на уровне архетипических структур, отражая системную взаимосвязь рационального и иррационального (уровня коллективных представлений), реального политико-правового опыта и правокультурных доминант развития.  
Данная функция, кроме выше перечисленного, отражает и процесс адаптации существующих нововведений в правовой и политической жизни общества, институциональных трансформаций, обусловленных новыми вызовами, потребностями и проблемами в социально-властной организации, к существующей правокультурной среде. Несомненно, прав в этом контексте К. Чистов, когда утверждает, что любая «новация может существовать только как инновация, т.е. когда она уже втянута в традицию, адаптирована ею, функционирует в ее составе». Таким образом, архетипические основания правовой культуры задают инновационным процессам их общую социально-культурную направленность. В этом плане процесс преемственности и адаптации в период трансформации социально-правовой упорядоченности является способом ограничения роста социокультурной энтропии, препятствует социально-политическому расколу в обществе, в конечном итоге, гарантирует процессы медленного упорядочивания общественных отношений, минимизирует конфликты, связанные с кристаллизацией нового, отвечающего современным условиям и будущим задачам правового порядка. 
4. Праксиологическая функция отражает мотивационно-поведенческую обусловленность правовой жизни общества, т.е. явления праводуховной сферы, отражающие содержание глубинных поведенческих схем и установлений, специфику имеющего места в том или ином социуме взаимодействия в системе личность – общество – государство. Кроме того, данная функция выражает то, что архетипические структуры определяют социорегулятивное пространство общепринятой системы социальных ролей, допустимых и обязательных видов и форм поведения личностей, деятельности тех или иных категорий населения. Формирует социально значимый кодекс предправового поведения, не имеющего субъективных и временных характеристик (т.е. никем специально не создается и никуда не исчезает, но достаточно медленно эволюционирует), определяющего на различных этапах правокультурной эволюции «поведенческое лицо» нации.
5. Оценочная функция выражает психо-эмоциональную и когнитивную арматуру (матрицу) правовой жизни общества (во всех ее негативных и позитивных формах проявления), обуславливающие восприятие и оценку действующих в обществе правовых институтов, структур и юридических процессов. Другими словами, юридические архетипы обусловливают формы и способы восприятия и оценки существующей правовой реальности, определяют коллективные аксиологические и гносеологические установки, которые служат призмами (когнитивными матрицами), сквозь которые общество видит должный и существующий правопорядок, институционально-властную организацию. При этом важнейшим фактором, влиявшим и влияющим на развитие правовой культуры российского общества - остается православное религиозное мироощущение, поскольку важнейшие архетипы национальной культуры отложились в качестве базовых образов, принципов и постулатов религиозного сознания. Именно Православная религия на протяжении тысячелетий интегрировала, обобщала и сохраняла архетипическое культурное ядро российского общества, доводила до совершенства фундаментальные образы и представления российского общества на те или иные явления и процессы до совершенства, сохраняя неповторимый колорит общественной организации и духовно-нравственного измерения государства и права.   
6. Познавательная функция связана с тем, что юридические архетипы конкретного общества представляют сформировавшийся «инструментарий» анализа культурно-исторического (правокультурного) процесса, смысл которого определяется следующими основными параметрами: они структурируют целый спектр характеристик антиномического, амбивалентного типа, представляют собой своеобразный семиотический «код» культурогенеза права и государства, стержень проблематизации юридического мышления и проч. 
Эта функция актуализирует историко-правовые и теоретико-прикладные исследования, направленные на реконструкцию скрытых в глубине веков, в «недрах» повседневного юридического быта и этносоциального мира кодов (архетипов), матриц и схем политико-правового развития, специфики государственно-правовой организации и регулирования общественных отношений. Все это необходимо для формулирования ориентиров правовой политики, проектов институциональной трансформации, отвечающих гармоничному развитию политической, правовой, экономической и духовно-культурной систем в соответствии с правокультурными (архетипическими) основаниями социума, адекватность правового механизма регулирования общественных отношений. Без понимания архетипических начал (правокультурных доминант) правовой жизни общества невозможно понять ни эволюцию правовой культуры общества, ни сформировать оптимально действующие властно-правовые институты и структуры, ни восстановить режим законности и адекватный правовой порядок.
Таким образом, кратко резюмируя вышеизложенное сделаем ряд выводов, имеющих теоретико-практическое значение для последующего исследования заявленной проблематики: во-первых, правокультурный опыт нации (бессознательная память общества) находится вне индивидуального уровня; во-вторых, эта память (национальный опыт правового развития) общества, представляет собой культурную конструкцию; в-третьих, эта культурная конструкция кристаллизуется в особых формах, преемственно воспроизводящихся от поколения к поколению; в-четвертых, конкретное содержание правокультурных отношений, эволюции юридических институтов и деятельности организуется этими формами и сохраняются в коллективной памяти. 
Неслучайно в рамках юридической антропологии и социологии права отмечается, что данная коллективная память выступает антропологическим либо социально-культурным кодом, который посредством системы установок, представлений, духовных доминант и проч. направляет правовое и политическое развитие общества, организует и связывает различные этапы развития в общую тенденцию развития. Собственно говоря, именно это и позволяет изучать развитие обществ, отдельных сфер общественной жизни (правовой, политической, экономической и духовной). Выявлять в этом развитии общие закономерности и тенденции, особенности и совпадения, не смотря даже на казалось бы радикальные трансформационные периоды. Без реконструкции и анализа этих культурных кодов (архетипов), антропологических характеристик, их влияния на развитие общественной системы, правовое движение нации представлялось бы в качестве хаотического и случайного процесса, не имеющего перспектив к стабильной организации и устойчивости взаимосвязей. 

§ 2.4. Архетипическое кодирование трансформационных государственно-правовых процессов

Правокультурные закономерности развития, архетипические доминанты преемственного воспроизводства правовой культуры общества, а также духовно-нравственные и иные источники  политико-правовой организации действительно являются организующими и регулирующими факторами, обусловливающими: движение различных социально-политических сил; развитие политико-правового мировоззрения; юридического быта и стиля понимания права, порядка, справедливости; формирование и развитие публично-правовых институций, их режимность взаимодействия. Данные факторы и представления являются по своей сути безличными, надындивидуальными и в то же время переживаемыми и проживаемыми всеми членами исторически сложившейся общественной системы. 
В современных политико-правовых исследованиях вполне устоявшейся является теоретическое положение о том, что в период трансформации государственно-правовой организации, особенно в процессе усвоение инокультурного юридического опыты, заимствования политических и правовых институтов требуется поиск общих, однокоренных культурных оснований, сходных социально-правовых и этнополитических архетипов. «Покуда новая культура окончательно не “прорастет”, не завоюет социальное пространство. Не приобретет нормативные и институциональные характеристики, не станет настоящим духовным (неформальным) императивом человеческого поведения, – никакие технологические или организационные изменения не впишутся органично в общественную реальность. Потому-то, в частности, “рынок, демократия и право” – лозунг наших перемен – могут остаться для России бессмысленным или содержательно извращенным знаковым рядом, если… для них нет подкрепления в том опорном духовном субстрате» .
Таким образом, чем больше социально-правовое взаимодействие структурируется и регулируется на основе переплетения правокультурных (архетипических) образов, представлений, идей с конкретными условиями и факторами, получая свое институционально-правовую фиксацию, прежде всего, на уровне общих политических и юридических принципов развития общественного порядка, тем больше общество приобретает чувство уверенности, национального и политического единства, упорядоченность и стабильность своего жизненного мира. Например, в рамках правовой регламентации общественных отношений «законодатель, “творец” правовой нормы. Должен иметь в голове образ правопорядка, прежде чем он приступит к осуществлению правотворческих задач; правоприменитель должен располагать заранее установленной, хорошо ему известной нормой. Прежде чем он задастся целью привести то или иное отношение в должный порядок», – отмечает по этому поводу Г.В. Мальцев. Как видно, все стадии взаимосвязаны, переплетены и восходят к общему правокультурному ядру нации. 
В этом плане неверно считать, что познание общих правокультурных закономерностей развития и функционирования публично-правовых институтов, политических и юридических практик, тех или иных доминант и тенденций во взаимодействии личности, общества, государства не имеют практического следствия. Напротив, они являются фундаментом, национальной основой для принятия социально значимых решений, формируют основу правообразующей, правореализующей и правоохранительной деятельности. Причем именно правовая регламентация общественных отношений выступает мощным и эффективным средством, обеспечивающим движение общественной системы к заданным системой результатам, достижению, в конечном итоге, адекватного политико-правового порядка, гармоничности общественной регуляции (совпадением по основным параметрам и целям с иными социально-нормативными регуляторами). 
Данная теоретико-методологическая ориентация в исследовании правовой культуры общества основана на системном анализе всех факторов и закономерностей развития конкретной правокультурной среды. При этом главным становится анализ поведенческих образцов (культурных моделей) и клеше, а также стереотипов мышления, характерных для представителей определенной культуры. В этом контексте справедлива позиция Сепира, которую он озвучил на конгрессе Британской ассоциации этнографов, согласно которой культура на социально-психологическом уровне навязывает определенные стили мышления и поведения, включая типичные ритуалы и символы, даже позы и жесты.
Конечно, в рамках юридико-позитивистской парадигмы познания данные факторы выносятся за скобки правовой жизни общества, им не предается существенного значения, они лишаются статуса «объективного знания», правообразующего характера и так далее. Стремление к «чистоте юридической теории» стирает какую-либо связь с той реальностью, в которой она развивается, для совершенствования которой она создается. Отрыв теоретических схем и доктрин от национальной культуры, от архетипического ядра общества, от доминирующих символов и образов, как замечал в свое время К. Юнг, не ведет к исчезновению демонов и богов – они лишь обретают новые имена, иные формы выражения. «Очищение» юриспруденции, прежде всего, теории правового познания от всего культурного, этнического и проч. приводит к повсеместному кризису правовых ценностей (имеющих всегда национально-культурное содержание), к прагматизации и политизации права, к развитию аномических и негилистических представлений в обществе. Подобная тенденция приводит к тому, что в реальной юридической практике не учитывается культурно-исторический контекст развития правовой реальности. В тоже время и юридические исследования, посвященные культурным основаниям правовой регламентации общественных отношений единичны, посвящены сиюминутным (тактическим) вопросам, техническим проблемам, абстрагируются от действующих правокультурных закономерностей развития общества.
Однако в социологических и политологических исследованиях уже достаточно давно констатируется разрыв между государственно-правовой политикой и историческими закономерностями развития общественных систем. Так, например, Г. Рормозер, отмечал, что «западные социологи и политологи полностью утратили историческое сознание и думают, что можно постичь судьбы общественных систем одними лишь социологическими категориями». В свою очередь этот «волевой разрыв» с историей, как в исследовательской, так и в политической практике на первый план в эволюционном развитии юридико-политической реальности выдвигает бессознательные структуры и генетические (культурные) коды общественной системы, которые и являются последними «оберегами» социальной целостности.  На эту мысль наводят рассуждения и М. Ремизова, который утверждает, что «по мере того, как политик утрачивает связь с историей… она вырождается, теряя свою функцию по опосредованию будущего», репрезентации бессознательных структур, связи прошлого и будущего.  
Очевидно, что сложившиеся языковые структуры, понятийно-категориальньная сетка, обусловливают на социально-психологическом уровне способ восприятия и специфику познания политико-правовых явлений и процессов. Так, авторы статьи, посвященной теоретико-методологическим проблемам исследования национального характера и ментальности народа, отмечают, что антропологи уже достаточно давно доказали влияние языковых структур на восприятие действительности, которые являются средством категоризации опыта, а концептуальная картина мира во многом бессознательно конструируется языковыми законами. Иначе говоря, специфика, формообразование и структура социально-правовой жизни общества, тех или иных коллективов, групп, общностей определяется типом языка, основными национальными понятиями и категориями, которые диктуют стиль нормативного мышления и поведения.
Вследствие этого события и процессы реального мира не описываются механически, а отбираются и интерпретируются, а сама эта процедура определяется все теми же законами языка. Общая эти данные антропологической лингвистики К. Клакхон утверждал, что «каждый язык есть также особый способ мировоззрения и интерпретации мира. В структуре любого языка кроется целый набор неосознаваемых представлений о мире и жизни в нем. Антропологические лингвисты пришли к пониманию того, что общие представления человека о происходящем вовне его не “заданы” всецело внешними событиями. Уместнее сформулировать проблему следующим образом: человек видит и слышит то, к чему его делает чувствительным грамматическая система его языка; то, что она приучила его ждать от восприятия (курсив – авт.)».
Забегая вперед, уже можно здесь, заметить, что все культурные, юридические и политические инновации противоречащие, неадекватные (неорганичные) архетипическому ядру правовой культуры будут носить поверхностный характер, не затрагивать общественный фундамент социально-правовой мыследеятельности, восприниматься и оцениваться негативно, вызывать дисфункциональные и аномические эффекты в институционально-правовом развитии и политическом поведении. В данном контексте рассуждений нельзя не упомянуть об исследовательских положениях и выводах С. Эйзенштадта, который справедливо полагал, что трансформация (модернизация) и традиции, обычаи не противостоят друг другу, а, напротив, в правильном сочетании приводят к стабильному и органичному развитию общества. Исследователь отмечал, что характер изменений в любом обществе не произволен, он задан традицией изнутри. В каждом из этих обществ имеют место «реальные и символические события прошлого, порядок и образы которого являются ядром коллективной идентичности, определением меры и природы его социальных и культурных изменений. Традиция в таком обществе служит не только символом непрерывности, но и определением пределов инноваций и главным критерием их законности, а также критерием социальной активности (выделено мной – авт.)».
С учетом выше проведенного анализа и теоретико-методологических разработок, можно утверждать, в этой части исследовательской работы, что трансформация российской государственности, равно как и правовой культуры общества имеет свою специфику и закономерности. Несмотря на все катаклизмы и исторические повороты в их развитии, все-таки политико-правовая эволюция протекает с учетом, в соответствии с собственной «матрицей» развития и особенностей отечественной культурной модели, поддерживаемой неосознанными культурными кодами (архетипами), определяя тем самым отношение личности к праву и иным явлениям социально-юридической действительности, поведенческо-правовую и психолого-правовую самореализацию индивида. 
Справедливо в этом плане отмечает В.Н. Синюков, что российская правовая система «нуждается в системной идентификации с отечественной духовной культурой, сопряжении со всем контекстом жизнедеятельности российского общества», необходима в этой связи, по мнению автора, «актуализация культурно-исторической специфики отечественного государства и права, которая как раз и недооценивается в практике современных преобразований (курсив – авт.)». Сегодня востребовано осмысление всего юридического бытия общества через призму единства, целостности правового развития России. При этом следует интерпретировать все исторические повороты и трансформации политико-правовой материи в качестве составных частей исторически и логически цельной, типологически самостоятельной, государственно-юридической системы, как в институциональном, так и в духовно-культурном смысле слова.
Конечно, это не означает, что юридико-политическая жизнь общества не развивается, напротив она находится в постоянном движении, однако этот процесс развития имеет свои социокультурные закономерности, в тоже время возникают и случайности, деформации в этом процессе. По справедливому замечанию русского юриста 
А.Д. Градовского, государственно-правовая организация «как и всякое историческое явление, подчинено условиям развития, законам прогресса, т.е. его формы переходят от одного относительного принципа, годного для одного времени, к другому, годному для времени последующего… Государство, провозгласившее безусловную годность данных, следовательно, переходящих начал своего строя, рискует вызвать противоположные идеалы, столь же безусловные и неустойчивые. Отрицаясь от новых требований жизни, оно дает силу утопии; отказываясь от прогресса осуществляемого, оно, в конце концов, сталкивается с идеалами неосуществимыми». 
Многие современные исследователи солидарны с тем фактом, что именно в ценностной, духовно-нравственной сфере, прежде всего, кроется причина всех неудач трансформации политико-правовой жизни российского общества. В этом плане следует учитывать, что концепция трансформации правовой упорядоченности российского общества должна базироваться на принципиально отличных от западноевропейских аксиологических и онтологических основах. В противном случае, если осуществляемая трансформация приводит к нарушению гармоничного развития социальных отношений и соответствия между ценностной, предметной и смысловой составляющей социальной жизнедеятельности субъектов, а также нарушает правокультурную и правоментальную преемственность, то подобные процессы (трансформации), какие бы благие цели не стояли перед ними, будут иметь для общества ущербный, деструктивный характер. Изменение социально-правовой упорядоченности будет успешной «лишь в том случае, если в самой культуре будет выработана логика изменений, позволяющая воспроизводственному процессу воплощать такую программу, которая была бы нацелена на формирование социокультурных отношений, не переходящих границы необратимости», социокультурной и духовно-нравственной обусловленности.
При этом в юридическом развитии существенную роль играет фактор преемственности, который отражает способность правовой упорядоченности, вопреки различного рода негативным, а возможно и деструктивным, внешним и внутренним импульсам, обеспечивать возможность существования социума, сохранять идентичность субъектов, сложившиеся значимые и полезные для данной правокультурной среды, социально-правовые, частные и публичные институты. В этом контексте преемственность является единственной возможностью, способной противостоять энтропийному разрушению единства правовой культуры и социальных отношений. Очевидно, что каждая культура, социальный строй в процессе развития накапливают сложную систему ценностей, обеспечивающую стабильность даже в периоды трансформации социально-правовой упорядоченности. Главным фактом ее поддержания выступает именно фактор традиционной преемственности.  Примечательно, что даже в советской научной литературе и публицистике фактор преемственности в государственно-правовом и социально-культурном устройстве играл весьма существенную роль. 
Например, В.И. Новиков, отмечал, что «не все прежние традиции реакционны и должны быть уничтожены. Есть народные традиции, закрепляющие общечеловеческие нормы морали (любовь к детям, уважение к старшим, и т.д.), и прогрессивные национальные традиции, выражающие лучшие черты народа (курсив – авт.)». Следует вспомнить, в этом контексте, идеи А. Герцена, который утверждал, что существует, может быть, и не в явном виде, преемственность в социальном упорядочивании социальных отношений, последнею, с его точки зрения, можно даже усмотреть в естественном врастании общинного уклада в социализм, воспроизводства им некоторых исторически сложившихся властных отношений (в семье, школе, коллективе, государстве и т.д.). 
С этих позиций можно согласиться и с мнением В. Власовой, что традиция по сути – это ступень социального развития, конкретная форма решения новых задач на основе достигнутых ранее результатов, специфический (культурцивилизационно обусловленный) способ развития человеческой культуры. В тоже время преемственность необходимо рассматривать двояко, т.е. различать техническую и экзистенциональную преемственность. Если первая отражает преданность, обязательство «играть по сложившимся правилам», то вторая представляет собой принятие некоего образа жизни, готовность стать и быть исторически обусловленными социальными субъектами. Причем принятие определенного образа правового бытия напрямую сопряжено с соответствующим образом мышления.
Таким образом, чрезвычайно важной задачей для современного обустройства политико-правовой сферы, равно как и экономической, культурной, духовно-нравственной, становится реконструкция инвариантных моделей и институций, технологий и средств социально-правовой организации. Не менее важным, впрочем, остается и вопрос о том, что действительно подвергается качественному изменению, на основании чего они протекают и для каких целей осуществляется ресурсная и организационно-административная поддержка последних. Справедливо в этом плане отмечал русский историк В.О. Ключевский, что можно и должно заимствовать изобретенный другими способ и технологию вязать чулки, но нельзя и стыдно (мы добавили бы – даже невозможно) перенимать чужой образ жизни, строй чувств и порядок отношений, каждое общество и человек – все это должны иметь свое, «как у каждого порядочного человека должны быть своя голова и своя жена». Несомненно, в обществе как взаимосвязанной совокупности, системе отношений могут проявляться и развиваться те или иные свойства индивидов, которые в повседневной практике не раскрываются вовсе или раскрываются частично. Главное в том, что никаких новых свойств национальной психологии жизнедеятельность общества не может породить, она может лишь способствовать более или менее полному выявлению того, что в это психологии есть изначально.
В этом контексте актуальность и востребованность исследований национальных доминант политико-правового развития российского общества, которые стали определяющими для государственно-правовой традиции и продолжают оказывать достаточно значимое влияние на организацию социально-правового и этнополитического взаимодействия государства, общества, личности и на сам ход модернизационных процессов, трудно переоценима. Кроме того, формирование оптимальной модели функционирования государства и права, их развитие и совершенствование зависит в конечном итоге от того, насколько данная национальная модель будет приспособлена к требованиям современных вызовов и условий, относительно открыта общемировым перспективным инновациям, но в тоже время черпать свою идентичность («национальную самость») и стабильность в отечественной государственно-правовой традиции. В силу этого одной из приоритетных задач современной России является задача сохранения своих архетипических доминант (культурных кодов) политико-правового развития, защиты своих глубинных национальных интересов, восстановления и воспроизводства идентичности нации, сопровождающиеся необходимостью создания адекватной последним общенациональной идеологии и реализации соответствующей правовой политики.
Обобщая практику государственно-правовой трансформации постсоветских государств можно выделить несколько стратегий качественного изменения политико-правовой организации. Причем данные трансформационные стратегии представляют несколько политико-идеологических проектов обновления российской правовой системы. 
Первая стратегия отражает направленность всей правовой политики государства, равно как и всех общественных институтов, на развитие и институционализацию универсальных ценностей либеральной демократии. Трансформационный вектор в данном случае направлен на копирование западноевропейского образца социальной, политической, правовой и экономической организации. В контексте данного трансформационного проекта всякая традиционная идентичность граждан, национальная система ценностей, аксиомы правового сознания, доминанты развития правовой культуры общества нивелируются и замещаются теоретически сформулированными западными идеалами, интерпретируемыми в качестве универсальных, общечеловеческих. Ведущий западный теоретик Дж. Грей справедливо в этом плане отмечает, что, по сути, модернизация как общественно-политическое явление сегодня «приравнивается к вестернизации, понимаемой как секуляризация или либерализация, как распространение институтов западного гражданского общества, принятие другими культурами западной морали, индивидуализма или самой идеи прогресса». Причем следует отметить, что данный вариант обновления государственно-правовой организации восприятие не просто определенного набора эффективных принципов, средств и институтов, но, прежде всего, целостный образ жизни, противостоящий и замещающий весь исторически сложившийся национальный образ жизнедеятельности и сосуществования, поскольку последний содержит комплекс социально-правовых принципов, предписывающих лучший политический, экономический, духовный строй и наилучшие институты для всего человечества. Отсюда очевидно, что суть данного проекта состоит в том, что он направлен на «преодоление всего исторически случайного и культурно неоднородного и заложение основ единой цивилизации, качественно отличной от всего, что существовало прежде… предполагает невнимание к культурным различиям в человеческой жизни, вследствие чего он колоссальным образом недооценивает политическое значение данных различий и даже искажает наш угол зрения… мешает нам верно воспринимать политические реалии, трактуя национализм и этническую принадлежность как переходящие и даже побочные или второстепенные черты современной жизни (курсив – авт.)» . 
Вторая стратегия направлена на адекватную фиксацию на институционально-правовом уровне правокультурных форм и моделей взаимодействия, исторически сложившихся в системе личность – общество – государство, на охрану духовно-нравственных и иных культурных доминант развитии общественного единства и порядка. Вспомним в этом плане, что свобода, как полагал П.И. Новгородцев, отрицающая начала общей духовно-нравственной связи, социальной солидарности и вытекающая из этого правовая организация сообщества приводит, в конечном итоге, к самоуничтожению и разрушению основ правовой и государственной жизни, особенно в тех обществах, где традиционно свобода личности связана с внутренним, а не внешним миром человека . Последнее замечание, видимо, натолкнуло современных западных теоретиков на весьма скептическое отношение как к самому либеральному проекту, так и к его экстраполяции в другие социальные системы. Так, например, Дж. Грей отмечает, что «сегодня для всех, кроме самых недальновидных и догматически настроенных идеологов свободного рынка, очевидно, что бывшие коммунистические государства не достигнут успехов там, где потерпели поражение все остальные страны, - в деле строительства неолиберальной утопии… Многим поборникам подобного курса, очевидно, невдомек, что его колоссальные социальные издержки не могут не подогревать антизападные настроения, особенно в России… ожидать от России, что она гладко и мирно примет одну из западных моделей, означает демонстрировать вопиющее незнание ее истории, однако подобного рода ожидания подкреплены последовательным историческим видением неолиберальных теоретиков и в настоящее время лежит в основе всей политической линии Запада» . 
Ту же логику рассуждения, тон и расстановку акцентов можно встретить в ряде высказываний современных исследователей и публичных деятелей на всем постсоветском пространстве. Многие наши «соседи» более сдержано и разумно восприняли политический лозунг девяностых «Назад в Европу». Так, например, П. Томаш, известный венгерский социолог, говорит, что «вначале мы так же, как российские политические и экономические элиты, ориентировались на рекомендации Всемирного банка и пытались импортировать американские модели социальных институтов. Но очень быстро поняли, что эти модели на нашей почте не приживутся, нужно брать за образец что-то более органичное нашей культуре». 
Таким образом, данная стратегия ориентируется на правокультурную обусловленность социально-правового взаимодействия граждан, формирования правовой упорядоченности на институциональном уровне организации общества. При этом предполагается, что именно из этих оснований (культурных кодов) граждане из поколения в поколения черпают свою идентичность, определенный порядок взаимоотношений.  Навязывание обществу чуждых параметров правового порядка, не знающей приделов социокультурной, правовой, политической модернизации истощают в конечном итоге запасы исторической памяти, от которой зависит стабильность и воспроизводство правовой упорядоченности общественных отношений. Поэтому ни правовые институты, ни политические структуры не могут и не должны быть независимыми от культур, в которых они действуют и которым служат. Более того, последние напротив должны оцениваться и подвергаться контролю с точки зрения целей и норм социокультурной среды, в рамках которой они функционируют
В современном российском обществе, в контексте тех преобразований, которые связаны с кардинальной сменой (ломкой) поступательного вектора правового развития, формированием неадекватных правокультурных оснований, целей развития и режима взаимодействия граждан, их организаций и властных структур вполне ощутимыми являются процессы деформации юридических институтов и имитационных эффектов в политико-правовой жизни общества. С нашей точки зрения, это связано с противоречием выбранного вектора развития с имеющимися правокультурными закономерностями развития отечественного общества. Если быть конкретным, можно выделить следующие, наиболее главные причины развития этих явлений. 
Во-первых, повсеместным распространением институциональных искажений, связанных с правокультурным интегрированием перенесенных институтов и структур (отвлеченных от отечественного цивилизационно-культурного контекста) с предшествующим государственно-правовым опытом нации. Во-вторых, с тем, что импортированная система социально-правовой и политической организации функционирует в совершенно других экономических, политических, правовых, духовно-нравственных условиях. При этом обнаруживается вообще не соответствие многих институтов юридико-политической мыследеятельности людей, общим архетипическим основам жизнедеятельности общества. Все это обуславливает то, что современная конфигурация политических и правовых институтов не легитимна в глазах большинства граждан и функционирует не в должном режиме, что в конечном итоге может привести к процессам ее саморазрушения.  В-третьих, имеет место изоляция механизмов государственного управления от существующего культурно-духовного контекста, выпадения из действенных форм управления обществом ключевых социальных ценностных установок, типичных моделей социально-правового взаимодействия в системе личность – общество – государство, а также существенное отставание развития легальных институтов государственной власти от развития общественных отношений, потребностей и интересов. 
Стоит также учитывать, что насколько бы масштабными не были трансформационные процессы, влекущие за собой формирование новых публичных институтов, становление новейшей нормативно-структурной конфигурации, обуславливающих и новые принципы легитимации, в конечном итоге они приводят к тому, что «новоиспеченные» институциональные режимы либо приспосабливают к себе традиционные формы и способы социально-правового взаимодействия, либо вообще полностью усваивают последние, не меняя принципиально сам характер и содержание этих процессов, либо новый институциональный порядок вообще искажается до неузнаваемости, сталкиваясь с традиционным контекстом. Справедливо в этом плане отмечает И.Н. Игошин, что «поскольку новые институты возникают из имеющейся институциональной среды, источник искажений чаще всего лежит в наложении новых представлений на старые институты и традиции». Масштаб подобных искажений, продолжает дальше исследователь, настолько различен, что он может варьироваться «от отдельных недостатков до возникновения “институтов-мутантов”».
Как справедливо отмечает Э. Панеях, российские «законы были отчасти списаны с чужих образцов, а отчасти созданы специально для того, чтобы сломать органично существовавшие ранее в обществе образцы поведения. В этом контексте представление о законах как о фиксации устойчивого ядра уклада не обязательно соответствует действительности. Разрыв при этом проходит сразу по двум линиям. Российские законы часто не соответствуют, во-первых, нормативным представлениям акторов о справедливости, во-вторых, привычному и естественному для них способу урегулирования конфликтов (курсив – авт.)». Другой исследователь отечественного правового мышления 
А.И. Овчинников также отмечает, что «социально-психологические исследования правосознания россиян последних лет на предмет их отношения к западноевропейской системе правовых ценностей, которую мы позаимствовали не столь давно, показывают, что факт знания и даже рационального одобрения тех или иных правовых принципов и норм никак не сказывается на реальном поведении опрошенных граждан, стоило им попасть в экстремальную проблемную ситуацию. Кроме того, эти нормы и принципы во многих случаях совершенно неправильно поняты, смысл их искажен, воспринят в соответствии с отечественными традициями (курсив – авт.)».
Общеизвестно, что норма права регулирует только типичные, сложившиеся в ходе общественного развития модели поведения, тем самым, государство как бы «вычленяет» из общества наиболее позитивные, успешные и социально признанные формы взаимодействия, переводит их в юридическую оболочку, «огосударствляет» делая при этом их общеобязательными, охраняя и гарантируя их действие с помощью механизма государственного принуждения. Следует отметить, что в большинстве современных стран санкционированные нормы составляют достаточно весомый массив в правовой системе, отражая самоорганизационные начала общественной системы. 
Данное обстоятельство особое значение имеет в современной законотворческой деятельности представительных органов власти, поскольку законодатель должен учитывать, что норма права выражает существующие, исторически сложившиеся и наиболее успешные модели социально-правового взаимодействия субъектов. В этом основная функция и эффективность всего правового регулирования общественных отношений. Справедливо в этом плане отмечают современные социологи П. Бергер и Т. Лукман, что в действительности не только любое человеческое поведение помещено в контекст порядка, управления и стабильности, но и порядок существует постольку, поскольку является продуктом непрерывной человеческой деятельности, постоянно воспроизводится в сложившихся, типизированных и институционализированных социальных, политических, правовых, экономических и духовных практиках. Отсюда следует, что государство должно «бережно» относится к сложившимся типичным формам и правилам отношений, юридически оформлять позитивные, устойчивые и наиболее успешные для реализации общесоциальных целей и задач практики социально-правового упорядочивания общественных отношений. Дело в том, что любой институт (правовой, политический, религиозный), действующий в том или ином социуме не может быть свободен от той среды, в которой он функционирует, реализует ту или иную общественно значимую функцию. В противном случае, например, если какой-либо правовой институт устанавливает правило поведение, идущее вразрез с социально-правовым мышлением и действием населения, то он утрачивает не только свою эффективность, но социальное значение, т.е. свою легитимность (оправданность его существования в глазах населения). Другими словами, норма права, равно как и вся система законодательства, лишенная конкретного культурного содержания и не опирающаяся на повседневные практики, становится безжизненной, превращаясь, наоборот, в тормоз социально-правового развития. В свое время Р. Давид отмечал, что «нормы права могут меняться от росчерка пера законодателя. Но в них не мало таких элементов, которые не могут быть произвольно изменены, поскольку они теснейшим образом связаны с нашей цивилизацией и нашим образом мысли. Законодатель не может воздействовать на эти элементы, точно так же как на наш язык или нашу манеру размышлять». 
В свою очередь установленные нормы, это, как правило, нормы, которые фиксируют основные правовые положения, т.е. правовые основы организации как самого общества (например, конституционно-правовые нормы), так и правовые основы отношений в тех или иных сферах общественной жизнедеятельности (например, основные положения в той или иной отрасли права и законодательства). Здесь можно привести слова русского юриста Е.Н. Трубецкого, которые он написал еще в начале ХХ века, что «нормы позитивного права могут возникать вследствие прямого предписания власти, представляющей собой авторитет того или другого общества и устанавливающей законы, обязательные для всех его членов. Таков наиболее распространенный способ возникновения правовых норм в человеческих обществах, достигших известной ступени развития… Но законодательство – далеко не единственная форма проявления общественного авторитета и, следовательно, – далеко не единственный способ возникновения позитивного права 
Нормы позитивного права могут возникать и слагаться помимо всякого вмешательства законодателя и вообще власти: они могут слагаться, так сказать, сами собой, путем обычая, причем в последнем случае основанием их обязательности служит авторитет той или другой общественной среды».
Кроме того, игнорирование правокультурных закономерностей развития и архетипических структур развития правовой культуры, развитие процессов импортирования институтов и заимствование чужеродных политико-правовых идей и доктрин вызывает «имитационный эффект» в социально-правовом взаимодействие на всех уровнях и сферах общественной организации. Так, результаты социологических исследований, проведенных Левада-Центр фиксируют о распространении эффекта имитации («использование формы вывески, слов, лишенных реального содержания») во всех без исключения точках публично-правовой коммуникации, играющего роль знакового (симптоматического) явления современности. Имитируются и либеральные реформы и плюралистичность политической системы, следование западноевропейским стандартам демократизации и приватности духовно-нравственных доминант (вытеснения их из сферы публичного взаимодействия и политических оценок, мировоззрения), уважение к избирательным процедурам, иным правовым (демократическим) институтам и проч. Однако имитация демократии западного образца, правового государства в последнее время стала проигрывать реальным процессам возвращения страны, правовой и политической системы, реальных практик повседневного взаимодействия к традиционной модели организации государства, права, общества.
Причем сегодня социологические исследования фиксируют преемственно воспроизводящееся отношение к государству и праву, отражая практически неизменный пласт национального политического и правового менталитета. Так, в настоящее время «в качестве ведущих парадигм массового общественного запроса сформировалась триада – благосостояние, порядок, социальная справедливость. Эта триада занимает ведущие позиции во всех электоральных группах, и остаются практически неизменными», делают вывод авторы аналитического доклада, посвященного социологическому исследованию национального политического и правового сознания. Далее они отмечают, что правовые и государственные институты не имеют самодостаточной ценности в отечественном правосознании и получают свое социокультурное значение только в связке с базовыми правокультурными ценностями, для воплощения которых они создаются и действуют.
Таким образом, любая эволюция правой культуры общества располагается, протекает в определенных, архетипически заданных приделах. Восприятие нового политико-правового или институционального опыта, получаемого нацией в те или иные переходные (трансформационные) периоды осуществляется сквозь призму преемственно-воспроизводимых эмоционально-психологических готовностей и когнитивных клеше, адаптируются и применяются согласно сложившемуся стилю правового мышления, воспроизводятся в практике (в повседневном правовом поведении граждан) в соответствии с базовыми формами, режимами и моделями социально-правового взаимодействия. Поэтому существующую правовую реальность, более того правовую культуру общества нельзя рассматривать как результат только рационально-волевых усилий, причем какого-то одного поколения. Она формируется и развивается вместе с формированием и развитием общества, имеет схожие закономерности, принципы и специфические черты. Следует каждый этап развития правовой культуры рассматривать как относительно самостоятельный, цельный (социокультурном смысле) этап развития общества, с другой стороны, следует констатировать целостность национально-правовой эволюции, поддерживаемой архетипическим ядром (правокультурными кодами и доминантами развития) общественной системы, несмотря на все неожиданные повороты в исторической судьбе национального государства и права.   

РАЗДЕЛ 2. ПРАВОПОНИМАНИЕ И НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНЫЕ ОСНОВЫ ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ 

ГЛАВА 1. ПОНИМАНИЕ ПРАВА И СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ДОМИНАНТЫ В РАЗВИТИИ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА 

§ 1.1. Национально-культурные предпосылки обыденно-повседневного понимания права 

Понимание права, отношение к нему связаны с национальными традициями, социальными условиями правовой аккультурации человека. Это касается как понимания сущности права, так и осмысления, и понимания различных правовых явлений.
Научное, профессиональное и обыденное правопонимание базируются на национально-культурных образах права – в этом наше глубокое убеждение. Понятие «правопонимание» активно используется для обозначения аксиом, или предпосылок, лежащих в основе любой правовой теории до всякого познания и во многом предопределяют результат. Между тем эти аксиомы, или предпосылки не что иное, как смысл, который вкладывает человек в понятие права и в соответствии с которым выстраивается все здание его научной концепции. Обратим внимание на предзаданность понимания права: то, что автор понимания стремился обнаружить в социальной действительности, он в итоге и получает в качестве сущности права. Самый первый его шаг в осмыслении этой действительности – интуиция права – всегда определен субъективным опытом, жизненным миром, ценностной иерархией субъективного правосознания, складывающегося изначально в семье и социокультурном окружении. Иначе термин «понимание» здесь не уместен, так как смыслополагание и есть процесс понимания.
Россия является полиэтническим государством, в котором процесс правового регулирования крайне затруднен национально-культурными различиями в понимании права, его сущности, основных ценностей, назначения в общественной жизни. Не случайно в современном правоведении все больше исследований связано с антропологическими и этнокультурными аспектами права.
Необходимость в таких работах обусловлена целым рядом обстоятельств, среди которых в качестве приоритетной выступает потребность в разработке интегративной правовой идеологии с целью сохранения территориального единства Российского государства и его уникального культурного ландшафта. В последние десятилетия идея ассимиляции как итоговой, финальной фазы развития межэтнических и расовых взаимоотношений стала заменяться новой парадигмой – теорией этнического плюрализма. Основная мысль этого подхода состоит в утверждении необходимости сосуществования в рамках единого государства различных этнических общностей, которые не «сплавляются», а сохраняют свои специфические черты. 
Сегодня правоведами все чаще предлагаются модели национального правопонимания, и многие из них согласны с тем, что в рамках каждой культуры существует самобытное правопонимание. Однако зачастую упускается из вида то, что как рядовые жители России, так и представители научного сообщества ведут речь о политических и правовых институтах, вкладывая совершенно самобытный смысл в политические и правовые понятия, трактуя их по-своему, в соответствии с собственной культурно-языковой традицией. Все правовое мышление определено неявным, нерефлексируемым, допредикативным знанием. Неявность этого знания обнаруживает себя именно в языке. «Человек, живущий в мире, не просто снабжен языком как некоей оснасткой – но на языке основано и в нем выражается то, что для человека вообще есть мир». Поэтому люди, воспитанные в традициях того или иного языка и соответствующей культуры, видят мир иначе, чем придерживающиеся других традиций. В данном ограничении и толковании социального мышления и проявляется нормативность языка. Освободиться от этой ограниченности невозможно, так как осмысление собственного опыта с целью его исключения также определено рефлексивными структурами сознания.
При обращении к пониманию права в русской юридической традиции можно обнаружить далекое от западного видение права как закона – рационального инструмента наведения порядка или индивидуального притязания, а преступления – как нарушения формальных предписаний. Право, даже в научном правовом мышлении, неразрывно связанном с обыденным, никогда не будет пониматься в России как личное правомочие, как свобода или удобный инструмент «построения» общественного порядка, но скорее как «правда», «социальная справедливость», духовно-нравственный идеал, а преступление – посягательство на устои совместной «доброй жизни» с другими людьми. Отсюда и справедливость ищется не в законе, а в президентском указе или в решении дела «по правде» народной.
Профессор из Великобритании Билл Боуринг в своей статье показывает, что на Западе существует устойчивая тенденция воспринимать Россию как государство, до недавнего времени вообще лишенное всякого права. Возникает парадокс – это часто сочетается с восприятием России как страны с богатым литературным и музыкальным наследием, но без какой-либо серьезной традиции научных исследований и самостоятельной научной мысли, что может привести к возникновению высокомерного и покровительственного отношения к России.
Вместе с тем автор отмечает, что отечественное право и правовая наука оказались отрезаны от собственных богатых традиций и исторического опыта в результате большевистской революции. В России существуют свои традиция права и специфический подход к изучению и осмыслению прав человека, который заслуживает всестороннего изучения западными студентами. Ученый не сомневается, что российские ученые и философы находятся в одном ряду с первостепенными мировыми мыслителями. Незнание культурного и научного наследия своей страны является потенциальным источником ущерба делу защиты прав человека в России и других «русскоговорящих странах».
Крупный западный ученый Александр Бланкенагель, профессор права Университета им. Гумбольдта в Берлине, после совместной работы с группой отечественных исследователей над созданием комментария к Конституции РФ 1993 года (в рамках проекта «Российский конституционализм») пришел к выводу о том, что западный правовой опыт столкнулся с совершенно иным правовым и жизненным опытом российских авторов. Профессор совершенно точно отметил, что этот опыт формирует скрытый, неосознаваемый «код» выбора аргументов и осмысления слов, который оказывал существенное влияние на возможность установления подлинного взаимопонимания в процессе многочисленных консультаций с теми, кто обладает иным культурным опытом. Ученый зафиксировал для себя то обстоятельство, что, употребляя в ходе общения одни и те же по значению термины, стороны (зарубежные и отечественные правоведы) вкладывали в них все же различный смысл. По выражению автора, отсутствовал общий «код» для передачи важнейших знаний о праве.
Большинство отечественных авторов согласились бы с зарубежным ученым в том, что Россия – особая страна, самобытная цивилизация, обаладающая неповторимостью культурных традиций и миропонимания, но немногие последовательны в этом признании. Среди российских правоведов есть целая плеяда исследователей, обвиняющих население в отсутствии «нужного» понимания права. 
Например, В.М. Розин полагает, что в России о понятиях права в западном смысле и не слышали, что служилые люди – холопы, свободная личность якобы воспринималась как бунтовщик, а гражданское общество только складывалось после реформы 60-х годов. Русскую духовность он почему-то называет эзотеричностью, а маргинальность рассматривает как дополнение к эзотеричному менталитету русского человека.
Прозападно настроенные авторы указывают на неразвитость индивидуализма, неимение личного начала в правосознании русского человека, отсутствие или отсталость и ущербность правовой культуры, угрожая новым авторитаризмом или тоталитаризмом. При этом, в отличие от западников дореволюционной России, не предпринимается даже малейшей попытки осмыслить собственные, отечественные правовое традиции и юридический быт, который, как показывают специальные исследования, часто не только находились на одном уровне, но и превосходили западные образцы.
Вместе с тем появляется все больше работ, основанных на признании самобытности каждого национального правопонимания. Данный подход опирается на цивилизационный принцип анализа правовых явлений. В рамках этих исследований российская правовая культура рассматривается без европоцентризма – как самобытное образование. 
Относительно правопонимания следует учесть, что многие ученые отождествляют научное правопонимание с национальным. Обратим внимание на том, что юридическая наука призвана играть ведущую роль в формировании государственной правовой идеологии, и от методологии права, прежде всего, зависит парадигмальное освоение правовой культуры, правового менталитета и в конечном счете построение правовых институтов. Понимание права как нормативной формы «выражения свободы посредством принципа формального равенства людей в общественных отношениях» обусловит вывод об отсталости отечественной правовой культуры, о правовом нигилизме народа, неразвитости правосознания, необходимости коренных реформ в построении гражданского общества, правового государства и либеральной демократии. «Если это будет понимание права как разновидности духовного творчества народа, продукта его культурно-исторического развития как справедливости в отношениях между людьми определенного общества, то мы увидим своеобразие российского права, его истории и современного развития, придем к выводу о необходимости введения адекватной правовому укладу государственности».
В последнее время появляются работы, посвященные дифференциации правовых систем по принципу понимания права. Известный специалист в области сравнительного правоведения А.Х. Саидов указывает, что «особенности исторического развития, система источников права определяют и так называемый образ юридического мышления», приводит некоторые характеристики последнего в границах романо-германской и англосаксонской правовых семей. Здесь обнаруживается один из серьезнейших аргументов в пользу национального правопонимания и правового мышления.
С.А. Маркова-Мурашова же настаивает на введении такого критерия дифференциации правовых систем, как «господствующий в обществе тип правопонимания». По справедливому заключению автора, господствующий в обществе тип правопонимания влияет на специфику и характер национальной правовой системы. Правопонимание обладает более широким содержанием и выступает в качестве определенной системы знаний и представлений, содержащей в себе закономерности возникновения и развития не только права, но и иных правовых явлений, таких как правосознание, правоотношение и т.д., в конкретно-историческом обществе. 
Национальные особенности правопонимания позволяют учесть герменевтико-феноменологические и коммуникативные концепции права. В герменевтической концепции правопонимания прослеживается мысль о том, что в трудах всего культурно-исторического крыла отечественной правовой мысли (Н.Н. Алексеева, М.Ф. Владимирского-Буданова, И.В. Киреевского и многих других) содержится важная и фундаментальная для герменевтики права идея – право есть результат народной жизни, продукт культурно-исторического творчества народа. Их уважение к обычаю народной жизни как к источнику права исходило как раз из опасения подмены истинного права, укорененного в конкретности человеческого бытия «мертвыми», не знающими единичности и индивидуальности абстрактно-всеобщими формальными схемами.
С.А. Маркова-Мурашова верно отмечает, что для любого исследователя, изучающего правовую жизнь того или иного народа и не причастного к этому народу жизнью, недостижимо понимание своеобразия и особенностей юридического быта последнего ввиду явного несовпадения этосов (ценностных иерархий) этих двух субъектов – ученого и народа. Отсюда вопрос о том, что считать правовыми обычаями, а что – обычаями или моральными нормами, теряет свое значение. Строго последовательный в использовании сложившихся в европейской науке понятий права и морали ученый обнаружит, что правовая культура иных обществ – отсталая, неразвитая, традиционная, в то время как она просто другая. Например, те авторы, которые заявляют об отсталости или неразвитости отечественной правовой культуры, о якобы «врожденном» правовом нигилизме русского народа, должны пояснять, что речь идет о неразвитости в России западной правовой культуры, нигилизме по отношению к западному праву и правопониманию, неразрывно связанному с идеей автономии личности и приоритета личного блага по отношению к благу общества, индивидуализмом, частной собственностью и рациональной моралью.
В русле герменевтического правопонимания становится ясно, что для России эта иерархия ценностей задана традиционными религиями, в первую очередь православием. Вся история Российского государства связана с православной культурой (советский период также является результатом известных установок народного сознания на соборные, социальные идеалы и ценности), в том числе и история права, что позволяет констатировать наличие собственной политико-правовой традиции, самобытной правовой культуры российского общества. К сожалению, современная юридическая наука не учитывает последнего обстоятельства и планомерно – последовательно разрушает те архетипы и ценности отечественной правовой культуры, которые надо беречь и лелеять на фоне обретающей реальные очертания угрозы тотальной коммерциализации права, формирования глобального общества потребления и «разумного эгоизма».
Юридическая герменевтика особо выделяет такую процедуру мышления, как понимание (интерпретация) – основная форма духовного освоения социально-правовой действительности. Интерпретация, в первую очередь, деятельность осваивающая. Принятие или неприятие явления внешнего мира в систему ценностей, непосредственное или опосредованное рядом взаимосвязей и есть процесс (и результат) понимания. Следовательно, правовая культура общества оказывает самое прямое воздействие на интерпретационную функцию правового мышления. Отсюда вывод: никогда человек не поймет адекватно правовую норму, в основе которой лежит ценность, отсутствующая в ценностной иерархии этого человека. Тем более не будет понимания системы норм, ценностная структура которой сильно расходится с последней. Аналогично можно утверждать, что народ не поймет правовых норм чуждой этому народу правовой культуры. И сколько бы законодатель не объяснял значимость для жизни этого народа данной совокупности норм, пока ценности, лежащие в основе этих норм, не станут значимыми, затрагивающими глубокие пласты сознания этих людей, руководствоваться в своих действиях ими, мыслить ими никто не будет. 
Выводы юридической герменевтики подтверждаются социально-психологическими исследованиями правосознания россиян последних лет. По поводу их отношения к западноевропейской системе правовых ценностей, заимствованной не столь давно, сделаны интересные наблюдения: факт знания и даже рационального одобрения тех или иных правовых принципов и норм никак не сказывается на реальном поведении опрошенных граждан, стоило им попасть в экспериментальную проблемную ситуацию. Кроме того, эти нормы и принципы во многих случаях совершенно неправильно поняты, смысл их искажен, воспринят в соответствии с российскими традициями.
В отечественной традиции правопонимания, правовой культуре и менталитете присутствуют самобытные особенности, требующие учета в правовой политике государства. Исследования процессов модернизации в праве приводят к выводу о том, что неорганический способ модернизации (вестернизации) наносит огромный ущерб правовому развитию России и приводит к дестабилизации в обществе. В национальном правопонимании народов страны право не коррелирует с понятием «свобода». 
Главный принцип либерального, или естественноправового правопонимания, а мы отождествляем эти понятия, – «разрешено все, кроме прямо запрещенного законом», не воспринимается нашими соотечественниками. В российском национальном понимании права морально-нравственные и правовые регулятивы существуют неразделимо.
В отечественной этнопсихологии в 90-х годах XX века был проведен ряд исследований ценностных ориентаций русского этноса, являющегося государствообразующим в Российском государстве. В работе К. Касьяновой подчеркивается важность в русской культурной традиции таких ценностей, как терпение, страдание, смирение, жертвенность (ценности «внутреннего делания»), в отличие от таких ценностей, как труд, достижение успеха (ценности «внешнего делания»). Л. Почебут отмечает значимость следующих ценностных ориентаций: коллективизм, справедливость, стремление к лучшему будущему. 
Ценности переходят от одного человека к другому, одного социального субъекта к другому, искажаясь ввиду различного мировоззрения и мировосприятия. Никогда не возникает одинакового отношения к ценностям у людей разных культур, разного воспитания, даже если эти ценности и поддерживаются ими на рациональном уровне. Годы советской власти и постперестроечный период кардинально не изменили русского национального характера, а, напротив, усилили его некоторые черты с одновременным ослаблением прочих. Необходимо отметить, что вопреки колоссальной пропагандистской кампании по размыванию базовых, основополагающих для всей российской культуры на протяжении веков взглядов и ценностей, для большинства людей (в том числе и представителей современной молодежи) культурный стереотип превосходства интересов общества над интересами личными, социального права над индивидуальным сохранил свое значение и продолжает действовать. 
Нельзя сказать, что синтез понятий «свобода» и «право» не известен россиянам. Несмотря на переживаемые материальные трудности более двух третей граждан выбирают свободу как наиболее значимую для себя ценность, приоритетную по отношению к материальному благополучию (55,7 % – в 1993 году и 70,6 % – в 1995 году). Однако важно отметить, что россияне понимают ее не как выбор одного из возможных «нормативных» вариантов, кроме прямо запрещенных законами, а как свободу «самостийную», возможность «быть себе хозяином». Своеобразной также является проблема «правового нигилизма», весьма «популярная» в последние годы: недоверие и отчуждение от власти, нарушающей элементарные обязательства по отношению к народу, привело к тому, что 72 % опрошенных выразили готовность соблюдать законы, даже устаревшие, но при условии, что это же будут делать и представители власти. 
Иными словами, нашим согражданам не известна и не понятна идея автономной морали и аморального права. «Политическая жизнь, идея гражданского общества, ценность личной свободы, свободы слова до сих пор еще чужда многим россиянам», – констатирует И.К. Пантин.
Понимание принципов естественноправовой доктрины и юридического позитивизма также в национальном правопонимании русских людей обладает самобытным характером. В русском характере, наряду с нестяжательством, заложена болезненная восприимчивость социального неравенства: реакция на несправедливость неожиданна и стихийна. Поэтому самым крупным на сегодняшний день является ценностный конфликт в восприятии частного права. По данным социологических наблюдений правовых установок граждан, приведенным заведующим отделом социально-политических исследований Левада-Центр Л.Д. Гудковым, частная собственность не рассматривается значительным числом населения как законная (71–85 %). Большинству россиян разрушение сложившейся системы государственной собственности представляется явлением крайне негативным.
Парадоксальной для отечественной социологии является ценностная ситуация, сложившаяся в 1999–2003 годы. Значимость «спокойной совести» и душевной гармонии не только вернулась на исходные лидерские позиции, но и оказалась практически абсолютной (91–94 %). Две трети населения вновь стали отдавать приоритет ценности свободы, в то время как лишь треть – продолжала выше ценить в жизни материальное благополучие. Иными словами, базовые ценности россиян продемонстрировали исключительную устойчивость и вернулись на исконное место. 
Не известна рядовым гражданам и позитивистская преданность закону. В этом плане русское национальное правопонимание идеалистично.
Правовой идеализм, неприязнь к юридическому формализму – давняя особенность отечественного правопонимания. «Специфика русской идеи как консервативной доминанты состоит в отказе русского сознания в повиновении закону, если он вступает в противоречие с человечностью». Большинство российских философов права отказывались от позитивистского отождествления права и закона, однако именно консерваторы фиксировали эту черту русского правосознания как неотъемлемую константу православного правопонимания.
Глубину христианского понимания различных аспектов соотношения закона и благодати показал митрополит Иларион в своем знаменитом «Слове о законе и благодати», где проявляется взаимодополнительность формальной буквы закона (правды внешней) и истины, Благодати, обретающейся в поиске просветленной и ищущей правды душой (внутренней правды). Идея Благодати призвана не только не отменить Закон и его «исполнить», но и восполнить, «оживить», наполнить его смыслом, «переживанием», возможным лишь в случае внутреннего стремления к Правде, Истине. Новый завет на фоне жесткого и юридичного по сути Ветхого завета представляется милосердным и одновременно справедливым актом прощения, дарованного людям, несмотря на их бесконечное несовершенство и неспособность жить по божьим заповедям. Поэтому Закон и Истина не противопоставляются, а видятся двумя ступенями нравственного совершенства: «Истина воспринимается человечеством благодаря Закону, а не вопреки ему, ибо и Иисус Христос пришел в мир не для того, чтобы нарушить закон, а, напротив, исполнить его (“не идох разорить закона, но исполнить”)».
Иларион полагал, что Закон был необходим на той ступени развития человечества, когда люди еще были не готовы вместить полноту евангельских заповедей, когда люди еще не могли воспользоваться той свободой, на которую рассчитана проповедь христианской любви; он был дан им на «приуготование Благодати и Истины», заключенных в Новом завете. 
Для русского национального правопонимания и юридическая честность, и юридическая строгость, и юридическое воздаяние имеют значение, но не абсолютное, как у народов католической и протестантской культур, далеки от идеала христианского совершенства. Дело в том, что русское правопонимание, в отличие от европейского, никогда не может полностью освятить и признать осуществлением своего идеала какой бы то ни было юридический порядок – правовое государство, даже наиболее совершенный с точки зрения тех или иных юристов. 
В русском правопонимании не различается нравственность и право; легальность и моральность поступка. Оно, напротив, стремится к нравственному максимуму и ищет правды, единой и неделимой. Соответственно, оно проповедует искренность, правдивость и в праве, и на суде; осуждает лицемерие, ответы на суде с заранее обдуманным намерением. 
На сегодняшний день в России все более глубоким становится водораздел между тремя моделями и типами правопонимания: естественно-правового, или либерального; позитивистского, или профессионального; национального русского правопонимания. 
Все вышесказанное приводит к мысли о том, что необходима какая-то альтернатива позитивистским, либеральным и естественноправовым доктринам. Российский конституционализм, основанный на естественноправовой доктрине, привел к мнимой «деидеологизации» отечественной правовой системы, выступающей, по сути, «либеральной идеологизацией», и привел к господству ценностной системы индивидуалистического типа (с превосходством ценностей личного блага по отношению к благу общему), что является грубым расхождением с традиционными ценностными иерархиями россиян и историей страны, в которой всегда главенствовало идейное начало. 
Таким образом, из вышеизложенного можно сделать следующие выводы. Национальное правопонимание, составляющее неотъемлемый элемент механизма социального действия права, определено национальной правовой культурой, исторической юридической традицией. Ментальность каждого народа порождает свое самобытное правопонимание и правовое мышление, этнокультурный смысл права. Это заставляет по-новому взглянуть на процессы реализации правовых норм в механизме правового регулирования: в ходе законотворческой деятельности необходимо учитывать этнокультурные особенности правосознания народов России. Однако часто этого не происходит. Ведь в процессе правотворческого предвидения законодатель неосознанно переносит на поведение адресатов собственные «ожидания» и смыслы норм, что часто влечет за собой несоответствие предполагаемых последствий законодательных новелл фактическим результатам правовых реформ. Например, в основу понятия «общее имущество супругов», как и ст. 35 «Владение, пользование и распоряжение общим имуществом супругов» Семейного кодекса РФ, положена презумпция, согласно которой имущество было нажито совместными усилиями супругов. В большинстве случаев это имеет место в реальности, таким должно быть положение в российском обществе. Но в иных культурах данная презумпция и данное понятие могут и «не работать», например, там, где женщина лишена права на труд и где дети остаются после развода обязательно с отцом, т.е. в мусульманских регионах. Здесь прослеживается связь юридических понятий с культурной детерминацией правового мышления: национальным правосознанием и правовым мышлением по-своему трактуются различные законодательные термины.
Следует отличать правопонимание европейских народов, русского народа, исламских народов и т.д. Что касается правопонимания русского народа, то здесь необходимо отметить, что факт принятия православия сделал русского человека терпимым, невластолюбивым, добродетельным и т.д. Понимая право как правду, социальную справедливость, они отмечали такие черты характера русского человека, как кротость, смирение, непротивление власти, жалость к преступникам, альтруизм, великодушие и др., которые в фокусе правовой оценки представляют собой такие качества, как скованность или стеснительность по отношению к своим субъективным правами; апелляцию к высшей правде и справедливости в конфликтах и спорах, а не к формальным предписаниям закона; требование судить «по правде, а не по закону».

§ 1.2. Архетипы национальной правовой культуры в эволюции российского государства и права

Правовым архетипом, как было показано выше, служит сформированный под воздействием социально-культурных, географических, климатических и иных условий, общезначимый первичный правовой идеал, возведенный в первых поколениях (через этические нормы, культурный канон, ценности и стандарты) в статус стереотипа социально-правовой мыследеятельности, переходящий к последующим поколениям в качестве неосознанного праобраза (праидеала) мыслительной и практической деятельности. Несомненно, архетипы – это глубинные культурные установки (коды), характеризующиеся устойчивостью и неосознанностью. Неосознанность отражает то, что люди, как правило, не рефлектируют по поводу имеющихся в их собственной культуре устойчивых образцов. В свою очередь устойчивость отражает то, что архетипы обеспечивают сохранение культурного генотипа тоги или иного народа. Правовые архетипы выступают в качестве спонтанно действующих устойчивых структур обработки, хранения и репрезентации коллективного опыта социально-правового взаимодействия, сохраняя и репродуцируя который обеспечивается преемственность и единство общего правового развития, самобытность и целостность правовой культуры. 
А.В. Костина полагает, что процесс происхождения, формирования архетипа связан с повторением из поколения в поколение моделей поведения (стереотипы поведения), сложившихся еще в древние, архаические времена.  Однако с нашей точки зрения отождествление архетипов исключительно с устойчивыми моделями поведения, даже имеющих архаический характер, является неоправданным, поскольку архетипические коды культуры — это не сами модели поведения или стереотипы мышления. Справедливо, в этом плане отмечает А.Ю. Мордовцев, что системой базовых ценностей и моделей социального взаимодействия, сложившихся и действующих в обществе овладевают, как правило, уже в достаточно раннем возрасте, поэтому у многих индивидов данная система фиксируется на подсознательном уровне. В каждом правокультурной среде есть система базовых ценностей (архетипических кодов), образов, символов, предправовых первонорм и нравственно-когнитивный предрасположенностей (интуиций), которые достаточно трудно поддаются визуальному наблюдению и концептуализации в правовой науке. Тем не менее, обуславливают развитие правовой культуры, ее эмпирической, доктринальной и институциональной составляющих. Данная система, ее специфика «приоткрывается» исходя из вариаций поведенческих актов, направленности юридического мышления (стиля и специфики восприятия и познания политико-правовых явлений, и процессов). 
Не случайно, развитие научного мышления сегодня связывают с социокультурными изменениями, трансформациями: «парадигмальный подход к развитию научного знания, – отмечает А.И. Овчинников, – предполагает в качестве анализа науки не анализ логических форм готового знания и научных процедур, а раскрытие механизма трансформации и смены ведущих представлений в науке, т.е. движение научного знания, которое, особенно в гуманитарных науках, в том числе и юриспруденции, оказалось подверженным самым разнообразным факторам (культурным, языковым, идеологическим, психологическим и др.), объединенным под названием “неявное знание”, являющееся бессознательным базисом познания (курсив – авт.)» .
Так, например, с точки зрения Г.Дж Бермана, юридическое познание, с целью реконструкции специфики действия права, стиля правового мышления и т.п., должно основываться не столько на разуме (аналитической юриспруденции), сколько на вере в право, на тех когнитивных интуициях и правовых чувствах, которые свойственны определенной общественной среде. В противном случае рационалистические конструкции будут оторваны от жизни, от конкретной среды своего функционирования. Таким образом, право в действии, с его точки зрения, включает в себя кроме правовых институций и процедур, процесса реализации права и самих правил поведения, также правовые ценности, понятия, символы и образ мысли.
Правовое развитие нации, ее правовой культуры, а также институционально-правовая эволюция, сочетает в себе разнообразный комплекс факторов: от собственно юридических, политических до социально-духовных и психологических. Конечно, в литературе нет единства мнения о том, какие факторы являются доминирующими в этом развитии, в том числе нет определенности и в механизмах их влияния. Тем не менее, очевидным следует признать то, что все эти факторы взаимодействуют друг с другом, обуславливая комплексно развитие юридического бытия общества. Справедливо в этом плане отмечает 
Г.В. Мальцев, что «упорядочивающие функции психических регуляторов продолжаются в действии социальных регуляторов… между регуляторами различных уровней существует своего рода ранговые отношения (курсив – авт.)».
  Как правило, в научных исследованиях встречаются две основные точки зрении на проблематику соотношения психологических и социальных черт в определении национально-правой действительности. Согласно первой специфика правокультурного генезиса и национальный характер правовой реальности, национального «правового духа», обусловливают «психические основания социума». В качестве таковой основы, современные социологи считают «психофизиологические особенности нации… обусловленные ее генофондом». Вторые напротив большее предпочтение отдают факторам социальным, утверждая, что национальный павой характер и специфика социально-правового взаимодействия «не наследуются от предков, а приобретаются в процессе воспитания» .
Однако можно выделить еще и третью точку зрения, которая заключается в  том, что акцентуация внимания на чисто психологических, либо социальных факторах является неоправданной, в плане комплексного понимания процессов правокультурной эволюции социума. Здесь отмечается, что существенное значение оказывают те и другие: первые составляют инвариантное культурное ядро национальной правовой жизни, ее так называемый «энергийный источник» развития и в то же время источник стабильности; вторые, напротив, отражают динамику социально-правовой системы, ее изменения и адаптацию к новым условиям и потребностям, но в контексте общекультурной перспективы (т.е. в соответствии с психологическим, архетипическим ядром нации). Именно во взаимодействии психологических бессознательных структур и высокорационализированных форм мышления определенного социума формируется так называемая культурная матрица развития, особенности правокультурной модели. При этом интерсубъективный мир, как справедливо полагает А.Ю. Мордовцев, осознаваясь и рационализируясь только выборочно, «пятнами», связывает высокорационализированные формы сознания (правовую идеологию, политику и т.п.) с миром бессознательных структур, с неосознанными культурными кодами (архетипами), определяя тем самым отношение личности к праву и иным явлениям социально-юридической действительности, поведенческо-правовую и психолого-правовую самореализацию индивида.
Тем не менее, рассматривая данные позиции можно с уверенностью выделить общие черты в их теоретических построениях. Не вторгаясь в рассуждения авторов придерживающихся той или иной точки зрения, следует резюмировать, ссылаясь на их выводы, что в центре их методологических разработок речь идет о существовании «некоего ядра», доминирующего типа или модальности, национальной, психофизиологической константы. Например, ставя вопрос о том, какие же факторы обусловливают развитие правовой культуры, национального правового мышления, системы эмоционально-психологического и когнитивного восприятия и оценки тех или иных политических и правовых явлений и процессов, отвечая на этот извечный вопрос, известный историк и философ Ю.С. Пивоваров пишет: «это русское коллективное бессознательное, продуцирующее наши устойчивые образы – архетипы национального бытия» .
Итак, в качестве такого национального ядра, культурного базиса развития правовой культуры общества выступают правовые архетипы, иначе правокультурные коды развития, определяющие национально-культурные доминанта правового развития, воспроизводства социально-значимых форм и моделей взаимодействия в системе  личность – общество – государство, определяющих мотивы и сюжет национального юридического мышления, способы легитимации и оценки тех или иных государственно-правовых явлений и процессов современной действительности. Совокупность этих доминант формируют первичный, базисный уровень правовой культуры, фундамент на котором выстраивается и развертывается вся правовая жизнь общества. Он является несущей правокультурной арматурой, которая обусловливает специфику как институционализации тех или иных явлений и процессов правовой жизнедеятельности, так и формирует «конгруэнтную смысловую и деятельностную перспективу» (М.  Мид, Д. Клакхон и др.). Тем самым в интерсубъективном, социально-правовом взаимодействии, как справедливо полагает А.Ю. Мордовцев, эти доминанты осознаются и рационализируются только выборочно, «пятнами», связывает высокорационализированные формы сознания (правовую идеологию, политику и т.п.) с миром бессознательных структур, с неосознанными культурными кодами (архетипами), определяя тем самым отношение личности к праву и иным явлениям социально-юридической действительности, поведенческо-правовую и психолого-правовую самореализацию граждан . 
Не претендуя на всеохватность (поскольку невозможно в рамках ограниченного объема работы рассмотреть и проанализировать весь комплекс действующих архетипических структур), выделим основные, с нашей точки зрения, архетипы национальной правовой культуры, обусловливающие развитие отечественной государственности, форм правовой упорядоченности и моделей взаимодействия в системе личность-общество-государство. Вначале следует отразить те архетипы, которые опосредовали правовое и политическое мышление русского народа, а затем выражающие в метафизической форме архетипическую сущность трех основных элементов публично-правовой организации: власти – общества – личности и далее архетипы, транслирующие формы взаимодействия их друг с другом. 
- архетип порядка, обусловливающий формирование таких центральных феноменов правовой культуры как власть и закон. Именно посредством власти и закона достигается порядок, организующий хаос социальной жизни, устанавливает соразмерности для борющихся сил.
Осознание этого порядка в пределах определенной ментальности обуславливает процесс социального конструирования, нормирования, т.е. формирования фундамента социальной общности, принципы развития межличностных отношений и механизмы самосохранения его целостности. Несомненно, этот процесс – расчерчивания социального бытия (а последнее возможно только в определённой упорядоченности вещей и людей) происходит с помощью мифа, т.к. социальное сознание структурировалось мифом, который в свою очередь является структурным образом архетипического порядка. Именно этому контексту обязано своим возникновением властвующее и правовое начало. Какой бы мы ни взяли древний миф везде исходным (началом) является хаос, в рамках которого ничего не существует, и лишь его структурирование делает возможным существование духовного и материального миров. Сказанное, по-видимому, запечатлено и в этимологии русского слова «мир», одно из значений которого – «община», понимаемая как «локализованный микрокосмос». Кроме этого, как отмечает в своих исследованиях академик Б.М. Рыбаков, древние славяне во главу угла ставили не только пространственный принцип организации, но также и принцип «центральности», т.е. сосредоточение и объединение пространства  и всех членов племени вокруг конкретного символического центра (которое выражала определённая персонифицированная фигура, символизирующая устойчивость и порядок, различающая и защищающая от других враждебных пространств, вносящих хаос в общественное бытие). 
Таким образом, можно заключить, что порядок, выражающий определённую справедливость, есть образец, идеал, архетип, который очень редко подвергается подвижкам, несоблюдение его пагубно для всех. Власть же — это способ его (порядка) реализации, оживления в неустойчивой социальной практике. Истоки подобных мифологизированных представлений о природе власти базируются, как видно, на архаических структурах сознания, которое закрепляло в каждом конкретном социуме свою интеллектуально-символическую традицию (т.е. когда властно-правовое мышление закреплялось преимущественно в символических формах, создавая и трансформируя не столько аргументированные идеи, сколько образы социального порядка, права, власти). 
Причем закон и власть в мифе воспринимались в двух плоскостях, которые в свою очередь отражают динамику их развития. Во-первых, они рассматривались в виде статической силы как упорядочивающая, сохраняющая и, соответственно, подавляющая сила. Так, всякое переступание установленных пределов воспринимается как нарушение закрепленного порядка и ритма сосуществования (не только человека с человеком, но и человека с природным и сакральным мирами), внесение в социальную жизнь хаоса, который угрожает не только социальной жизни общности, но и в целом космическому порядку. И поэтому «правовое начало» должно было бороться с этим социальным злом, ибо самым страшным злом считалось все то, что грозит несчастием и гибелью общности. Следовательно, чтобы сохранить социальную общность индивиды вынуждены вступать и соблюдать правовые рамки, помещать себя в некоторые границы/пределы и жестко следовать «правилам игры».  
Во-вторых, властно-правовое начало понималась, как преобразовывающая сила. Это своего рода трансгрессивное измерение властно-правового начала (трансгрессия - феномен перетекания за предел, который мыслится в качестве непереходимого в силу своей табуированности в той или иной культурной традиции), связанное с переходом за границы сложившихся представлений и рамок социальной упорядоченности и ведущая к синергии новых, модифицированных опор общности. Это позволяло властно-правовому началу в русской древней традиции совершить «обряд перехода» от одной ритуально закрепленной иерархии ценностей к некоторой другой конфигурации социальных практик, устанавливающей затем иную систему ценностей (адекватную каким-либо важным в определенный момент социальным, природным факторам). Заметим, что вначале это была лишь божественная прерогатива (которая реализовывалась, например, через знамения, природные катаклизмы и т.п.), затем правом на «социальную трансформацию» наделяются и её представители/посредники в мире людей, которые царствовали, проводили божественную волю на земле. Следует отметить, что Божьим «посредникам» переходит право только на «социальную трансформацию», они становятся не только символами космического порядка, но также и инструментами изменения человеческого бытия. 
Вообще эта дальность властно-правовой организации связана с тем, что в славянской мифологии Бог из аморфного Хаоса рождает Землю, которая с одной стороны является твердыней порядка, началом жизни и плодородия, а с другой Земля рождает из себя многочисленных богов и демонов.
- архетип «центра». Уже с древних времен в политико-правовом мышлении русского народа закрепился архетип центральности и сакральности юридико-политической организации. Сами представления о центральности восходят еще к древним мифологическим образам славян об устройстве мира. Например, повседневные отношения, особенно в рамках семейного быта «реализовывали идеальную модель как космического, так и социального устройства: основания власти и подчинения, общественной иерархии, хозяйственной и общественной кооперации, физиологического профессионального разделения труда, домашнего семейного культа». Так, «горизонтальное пространство избы, подобно вертикальной организации. Представляет собой образ мироустройства: Небо (красный угол), Землю (срединное пространство избы) и подземный мир (печь)». Причем всякая организация семейного пространства начиналось с центрального места – печи, которая связывала небесный мир и земной.  
Эти архетипические представления о священном космическом характере и центральном месте, от которого начинает структурироваться пространство порядка, характерные языческому мироощущению, становятся культурным фундаментом для христианского мировоззрения для формирования социальных отношений и институтов. Так, мифо-ритуальный контекст славянского язычества, в рамках которого зарождалось и развивалось христианство, обусловил во многом построение властно-правовой иерархии уже в Московской Руси. Эти мифологические образы, воспроизводимые в семье и общине, рождают и центральный символ Царя, а также символ священного города – население известной территории начинается, как замечает СД. Домников, с образования сакрального центра, где возводится жертвенник (алтарь) или очаг будущего храма или жилища. Царь, например, становится центральной фигурой духовно-нравственной и государственно-правовой организации, сакральным символом присутствия святого в мире, Земли русской, символом устойчивости и выразителем определенного жизненного уклада. 
- архетип Матери-Земли, она представлялась в миросозерцании славянских народов сакральным первоначалом всего сущего, она рождала людей. Чувства мистического единства с землей закрепилось у русского человека с самых архаичных времен. С развитием традиционной земледельческой культуры сила человека, рода, общины связывалась с плодородием земли. Со временем культ рода «трансформируется в семейное почитание умерших предков, а в более широком общественном плане становится составной частью культа земли, поскольку приурочивается к ритуальному уходу за могилами и заупокойному плачу над телами погребенных предков».
Сакральный характер земли, культ Матери-Земли формирует соответственно в русской культуре и особое отношение к ней в социально-нормативном плане, обусловливает в дальнейшем и правовое регулирование имущественных отношений и т.п. Так, в отличие от других культур, где богом справедливости и права выступали те или иные мистические существа, стоявшие над обществом, в русской культуре именно земля выступала источником высшей правды и высшего Закона. Культ земли, как показывает С.Д. Домников, становится первостепенным (первоосновой) нормативным регулятором социальных и имущественных отношений, в том числе и властной организации (традиционно власть ассоциируется с земным пространством, ее сила напрямую связана с силой земли. Атрибуты власти – не только ее наличное и демонстрируемое пространство Держания, вспомнить хотя бы символы власти и официальный статус московских князей). Земля, таким образом, олицетворяет правду, социальную справедливость и, в тоже время, судью и искусительницу грехов (вспомним хотя бы для примера отношение к земле славянофильствующих философов и правоведов). В том числе культ Матери-Земли обусловливает в дальнейшем и принцип служения, тягла и функционального отношения ко всему имуществу, в отличие, например, от западной традиции, где формируется принцип privacy (частный, приватный, т.е. в основе государственно-правовых отношений ведущим становится частное пространство, частная собственность), в русской традиции на всех уровнях общественной организации закрепляется принцип соборности (sobornost – предполагающего индивидуальное, функциональное пользование землей, с ответственностью перед общиной). 
Отсюда утверждается, что «юридически это землевладение должно быть определено не как землевладение общины, а как владение  крестьян землей на общинном праве… Общинное право есть индивидуальное, вотчинное право, в силу которого каждый управомоченный крестьянин-домохозяин в пределах данной земельной территории-общины, границы которой устанавливались исторически, имеет право на владение и пользование определенным участком земли на равных с прочими домохозяевами данной территории основаниях (курсив – авт.)» . И отношение к этой земле основывается не на идеи частной собственности, а на принципах функционального использования и «публично-правового регулирования приобретенных прав с необходимым вознаграждением их обладателей в случае отчуждения» участка земли.
Следовательно, следующим логическим шагом в институционально-правовой фиксации этих архетипических воззрений становится идея взаимного социального служения каждого индивида, будучи индивидуальным крестьянином-домохозяином –  общине, неся перед ней ответственность за использование земли во имя общего блага и в дальнейшем социально-правового служения благу государства, отечества в целом: «Правовой строй должен быть проникнут идеей, что как государственный порядок, так и система частно-правовых отношений суть лишь взаимосвязанные  и служебные моменты одного цельного соборного строя народной жизни (курсив – авт.)» . 
В конечном итоге культ земли с течением времени формирует представление о силе власти, связанной с пространством и об исключительном праве верховной власти на земельную собственность. От того, например, даже в современном юридическом мышление, особенно на уровне массового сознания, государственная власть воспринимается как собственник определенного пространства, чья сила могуча вследствие могучести территории коей она обладает. Отчуждение каких-либо территорий традиционно связывается с ослаблением государственной власти, к потере ее сил. Возьмем в качестве примера падение советской цивилизации, при которой огромные земельные пространства перестали ассоциироваться с русским государством. Потому-то и по все социологическим опросам этот факт связывался с ослаблением власти, с ее разрушением, с апокалипсическими настроениями и т.п. В современное время становление, укрепление и могущество государства связывается в первую очередь с восстановлением порядка и контроля над территорией, с расширением территории русского государства: в физическом – реальное расширение, путем включения в состав России тех или иных территорий, либо в метафизическом – осуществление воздействие на развитие территорий иных государств, планах. 
- архетип царствования (Царя), сам феномен «царствования» в любом культурно-историческом контексте связан с божественностью, отсюда и вытекает образ «царя», мыслящегося как пространственный центр всего космически устроенного мира. Он, с одной стороны, воспринимается как символ, олицетворяющий мироустройство и порядок, в силу чего является внешним по отношению к социуму; а с другой, является внутренней силой, которая призвана устанавливать божественную волю в Тварном мире. Вспомним, например, слова Н.Н. Алексеева, который отмечал, что тот, «кто хочет понять истинное существо древнейших монархических учреждений, должен помнить, что они не отделимы от идеи царебожества, от отождествления царя с Богом». 
Центральность фигуры монарха сформировалась под воздействием религиозных, эсхатологических представлений, приобретает более метафизический, но, тем не менее, и более логический смысл. Идея Царской власти, весьма логично и последовательно разворачивается в Святой Троице [Бог – сама Божья воля; Сын – принцип объективация божьей воли на земле, в человеческой сущности; и Святой дух, который локализуется (снисходит) в конкретных земных представителях] . 
Таким образом, получается, что в царской фигуре размещается Дух святой, а соединение конкретного властителя с последним (т.е. снятие антиномий, соединения Божьего и Тварного) происходит через церемониал «помазания на царство», которое носило духовный, символический и политический характер. Соответственно в царе сосредоточивался святой дух, он же (царь) являлся и мерилом божественной сущности и божьей воли/истины в земном мире.  В силу своих божественных дарований, он должен был, в свою очередь, «объективировать» свое предназначение, сродное монашеству, служению (И.Л. Солоневич) в управлении вверенного ему народа, т.е. превращал божественное не в пассивную (потенциальную), а в активную силу, действующую в социальном бытии. Затем, после своей объективации (в конкретной персоне), эта божественная сущность возвращалась к своей самости (Царь подчиняет себя высшей воли, служит ей), соединяясь с Божьей волей как с ее основой. Здесь следует остановиться на том, что, хотя сам царь и являлся центром российской политической и духовной жизни, он в тоже время был и за её пределами, входил «единую систему» божьей власти, ибо «несть власти, аще не от Бога; сущая же власти от Бога учинены» (Рим. 13,1.). Причем «наделеность властью, это обладание исключительным даром избрания Господом Богом, означает “великие и драгоценные обетования, дабы вы через них соделались причастниками Божеского естества…” (Второе послание Петра 1:4)».  Власть, особенно после падения Константинополя, выступала как в роли носителя и распространителя святости, святителя Руси, так и в качестве охранителя чистоты веры, защитника от наступления конца света, т.е. по существу принимала на себя апостольские функции. В этом контексте «апостольство на Руси оказывается целиком вовлечено в русло государственной центразизаторской политики… русские идеологи Града Божьего не только разделяли, но и выступали идеологами и проводниками оформляющейся имперской традицией». На этих политико-религиозных основах устанавливается вся институциональная система властвования. Это объясняет, прежде всего, то, что в России было вообще бессмысленно «цареубийство», так как оно практически ничего бы не меняло в системе властвования. «Цареубийство – отмечает И.Л. Солоневич – было, прежде всего, политически бессмысленными, ибо царская власть была только одним из слагаемых “системы учреждений”, и убийство одного из слагаемых политической и духовной системы ничего изменить не могло» .
Неудивительно, что в русском народном сознании Царская власть представлялась, чуть ли не извечной, уходящей своими корнями в глубокую древность; она освящалась Божьей волей, в соответствии с которой Царь организовывал и упорядочивал (царствовал-властвовал) социальное пространство, выступая для всех своих подданных (которые перед ним равны, как перед Богом) мерилом Правды и Справедливости. Например, считалось, что государь осуществлял свое служение высшей воле и своему народу. Причем, народ, отрекаясь от «своей воли», отдает себя во власть не монарху (как это будет характерно для имперского периода), но «предается во власть воли высшей, от которой и исходит царь – избранник её. Но и сам царь, отрекаясь от своей личной воли, осуществляет служение как послушание», – замечает по этому поводу В. Карпец. Однако сама власть великого князя не абсолютна, как справедливо отмечает А.А. Зимин, она ограничивалась прочными традициями, коренившимися в патриархальных представлениях о характере власти, и мнением народным, которое основывалось на приданиях старины, заветах отцов и дедов. Власть монарха ограничивалась повсюду не формально (юридически или сословно), а посредством традиционных институтов и порядков. «Единодержавные московские государи при осуществлении своих властных полномочий не могли не считаться с укоренившейся в московской государственной жизни правовой традицией, ставившей известные пределы их властвования» – замечает другой историк права С.А. Егоров 
- архетип общности (общины) сложился еще в древности и по сей день воспроизводится в культурных традициях, символах, обрядах и ритуалах. Он влияет на социальное структурирование, общественное взаимодействие, в целом на формирование социального порядка.  Так, например, в рамках общины не только преемственно воспроизводился социально значимый опыт, но и шел активный обмен общественно полезными формами и моделями взаимодействия, транслировались эмоционально-психологические и когнитивные установки понимания общества, права, государства, восприятия и оценки правовых явлений и процессов, формировались общие представлении о благе и проч. Неслучайно русская социологическая школа права видела в общине, устойчивых (привычненых) моделях взаимодействия между членами социальной общности основы права, правового взаимодействия. Например, А.С. Ященко отмечал, что русское право, это прежде всего, «совокупность действующих в обществе вследствие коллективно-психического принуждения членами общества и принудительного осуществления органами власти норм поведения, устанавливающих равновесие между интересами личной и свободы и общественного блага». В этом контексте право, по мнению исследователя представляет продукт социально-психической жизнедеятельности общества, а правовое взаимодействие поддерживается институционально-властной системой и внутренним психическим переживаниями. Кроме того, в содержание права, по его мысли входит высший синтез индивидуальных, коллективных и государственных интересов, выражаясь в категории общее благо. 
В сою очередь социально-правовое взаимодействие как полагал другой философ и социолог права Г.Д. Гурвич поддерживается исторически сложившимися, устойчивыми типами и формами взаимоотношения между людьми, которые сохраняются и воспроизводятся в устойчивых социальных общностях, порождающие конкретные образцы (паттерны) поведения, основанные нравственно-психическом взаимопонимании и общепризнанных ценностях, выражаемых в определенных символах и знаках, которые поддерживают общество в определенном функциональном единстве . С.А. Муромцев видел во властно-правовой организации внешнее принуждение и организованную юридическую защиту социальных общностей, которые обеспечивают внутреннюю взаимосвязь между индивидами, воспроизводят на локальных уровнях идентичность, социальное единство, культуру нации.
«Община, – отмечает С.Д. Домников, – формировала собственный комплекс представлений об общественности, общественной нравственности и организации, закрепленных в локальной общинной традиции». Община или «мир», это такой же, в русской традиции (в отличие, например, от западных правовых культур, где общность, коммунитарность не сформировались как значимый правовой архетип, напротив, развитие правовой системы там инициируется архетипом «индивидуации») универсальный организм как семья и государство. Община, «мир» является составной частью не только социальной организации российского общества, но и уровнем правовой организации (правда в современном, действующем законодательстве весьма слабо прописаны права общности, общества, коллективов – в отличие, например, от советского конституционного законодательства). Соответственно, уничтожение этого уровня организации приводит к разрушению правовой культуры общества, всей его традиционной организации и устойчивости, механизмов трансляции позитивного опыта, социального контроля и т.п. 
Так, продолжает эту мысль С.Д. Домников: «К числу традиционных функций общины относится исполнение ею роли блюстителя норм социального общежития. Обеспечения общественного порядка и регулирование внутренних конфликтов происходило на основе норм обычного (традиционного) права, поддерживающихся безукоризненным авторитетом стариков, знатоков обычаев и хранителей житейской мудрости… Особое значение имели сакральные функции общины. Общество в целом и в лице своих авторитетных членов являлось блюстителем религиозного культа и традиционных ритуалов (курсив – авт.)» 
Именно община составляла традиционно на Руси первичную духовно-нравственную организацию и общественный аппарат (или в сегодняшней терминологии базовый институт гражданского общества) на который опиралась институционально-властная (законодательная, судебная и административная) активность государства. Неслучайно, община становится территориально-административной единицей, наделенной статусом самоуправления, при значительном расширении числа традиционных функций общины за счет вменяемых ей государственных полномочий как административно-структурной единицы. 
Кроме того, не следует забывать, что община в свою очередь была и остается сложно структурированной системной единицей. Так, «взаимодействие семьи и территориальной общины… во многих проявлениях… было опосредовано разного рода малыми общностями (половозрастными, родственными, соседскими, хозяйственными и пр.), входящими в структуру общины, пересекавшимися (частично совпадавшими по составу или задачам) или соподчиненными. Но все эти контактные группы имели выход на общественное мнение в целом и испытывали его постоянное и непосредственное воздействие, т.е. в конечном счете сами были проявлением жизни общины (курсив – авт.)».
- архетип симфонической личности взаимосвязан и вытекает из архетипических представлений об общности жизненного мира и социально-правового устройства. В русской традиции, каждая личность воспринимается в симфоническом единстве с другими, индивидуализированное бытие субъекта в национальном мышлении не имеет ценности вне социального единства с другими.  Не свойственно отечественной социально-политической и правовой традиции было и противопоставление индивидуальных и общинных прав, последние находились в известном симфоническом единстве – на индивидуальных правах основывались общинные, которые (через деловые обыкновения, обычное право) обеспечивала реализация первых. 
Так, справедливо отмечал С. Л. Франк, что русскому мышлению «совершенно чуждо представление о замкнутой на себе самой индивидуальной личностной сфере», основной сюжет, мотив такого мышления — это «связь всех индивидуальных душ, всех “Я” так, что они выступают интегрированными частями сверхиндивидуального целого, образуя субстанциональное “МЫ”». Русскому мировоззрению как подчеркивал ни один историк отечественной мыследеятельности, свойственно древнее представление об органической структуре духовного мира, имевшие место еще в раннем христианстве и платонизме – «согласно этому взгляду, каждая личность является звеном живого целого, а разделенность личностей между собой только кажущаяся. Это напоминает листья на дереве, связь между которыми не является чисто внешней или случайной; вся их жизнь зависит от соков, полученных от ствола. Проникая во все листья сразу, эти соки внутренне связывают их между собой». 
В подобном типе миропонимания правовая культура формируется и развивается не на основе принципа индивидуальности, приоритета прав и свобод человека, а опирается на гражданскую свободу, проявляющуюся в соборно-коммунитарном устройстве общества. Поэтому в отечественном политико-правовом пространстве складывается совершенно иной тип мыследействующего субъекта. Это не индивидуальная личность (огороженная частоколом прав и свобод от общества и государства), а, напротив, симфоническая личность, органически связанная со своей правовой общностью правоментальными, культурно-политическими и ценностно-духовными связями, в контексте которых кристаллизуется социально и политически активный субъект, его правовая свобода и ответственность перед социальным целым. 
Данное обстоятельство предполагает, что культура конкретного общества состоит из комплекса иерархически организованных и взаимодействующих общностей и личностей (сословия, общины, семьи, личности и их группы), сосуществующих одновременно, но не изолированных друг от друга, а наоборот, генетически связанных друг с другом, а также с предшествующим им прошлым поколением. В силу этого симфонический (соборный) субъект отражает целостность материальной и духовной жизни той или иной индивидуальности, а общество, состоящие из соборных субъектов есть целостность, органическое единство людей, причем не только живущих в современный период, но и их предков и будущих потомков. 
Однако чтобы снять достаточно популяризированную сегодня (в основном либерально настроенными отечественными авторами) проблему демаркации соборного и индивидуалистического общества отметим, что «соборное» не в коим случае не отрицает и не ограничивает «индивидуального». Для соборного политико-правового устройства, как в публично-институциональной, так и в повседневной сферах необходимо как выражение и согласования бытия множества, так и выражение, и поддержание его единства. Последние, с нашей точки зрения, является также выработанным историко-культурным механизмом разрешения не только противоречий в сложно организованном и многоукладном обществе, но и снятия проблемы политического отчуждения. Сегодня одной из острейших проблем юридико-политического развития различных социумов (особенно западноевропейских) является феномен политического отчуждения, связанный с отчуждением власти от людей, с отчуждением властвующего от подвластных, катастрофическое снижение политической и правовой активности граждан даже в странах с развитой избирательной культурой. 

§ 1.3. Роль национальной культуры в правовом развитии
Российского государства

Российская правовая культура, правовые архетипы, обычаи и традиции сформировались на основе православной системы ценностей, православного религиозного мировоззрения. Именно поэтому национальное правосознание русского этноса тесно связано с общественной нравственностью и моралью.
В целях всестороннего исследования культурно-исторических предпосылок становления правовой системы в стране необходимо и оправданно рассмотреть основные ценности, составляющие базовые элементы социокультурного развития российской государственности. Эти базовые элементы принадлежат российской цивилизации. Именно ее специфика определяет специфику отечественной правовой системы.
Прежде всего, следует изучить вопрос о принадлежности российской правовой системы к определенной правовой семье. Как отмечается в литературе, «если объединять правовые системы с учетом их единой культурной принадлежности, то это будет правовая семья, без такого учета – правовая группа». При этом в исследованиях предложены различные точки зрения по поводу принадлежности российской правовой системы к той или иной правовой семье. Чаще всего авторы относят ее к романо-германскому типу правовых систем. В.Н. Синюков, например, отмечает, что она принадлежит к славянской правовой семье. С нашей точки зрения, российская правовая система носит все признаки самостоятельной евразийской правовой семьи, которая объединяет правовые системы таких государств, как Россия, Белоруссия, Украина, Казахстан.
Российская правовая система формировалась изначально на православных основах социального мировоззрения. Православный император в Византии – это не просто король, кшатрий. Через его фигуру, как через току фокуса, церковная святость «изливается» на социально-политическое пространство человечества. Именно православный император выступает гарантом «хилиазма», удержания прихода эпохи антихриста, отмечает А.Г. Дугин. Его миссия метафизична, он – ядро всего политического. Император правит в тесном контакте с патриархом, с которым установлено «симфоническое» общение – «симфония властей». 
Через симфонию духовной и светской власти достигается спасение народа – так полагали наши предки. В православии идеал государства – «православная симфония», цель которого – общегосударственное вселенское спасение. Если в католичестве религия и общество противопоставляются, католики и Церковь расценивают как совокупность клира и монашество, отождествляя мистическое и социальное, то для православных Церковь – все священники, монашествующие и миряне. В католицизме Церковь – организация, отделенная от мира, это «град Божий». Между клиром и мирянами воздвигается стена, что особенно явно обнаруживается в институте целибатства. Если государство в понимании католических богословов – тоже организация, институт, совокупность представителей правящего класса, это бюрократия и чиновники, то для православных христиан государство – прежде всего союзник в деле нравственного формирования общественного целого. Отсюда в правовой культуре православного народа государство занимает почетное второе место после Церкви Христовой. Православный русский народ и государство стали «неразделимыми спутниками». А.С. Андрейченко указывает, что в православии все христиане составляют «святой народ», а государство воспринимается как все граждане, весь народ, объединенный политически и духовно под властью царя. Граница между миром и Церковью существует, но она не формализована. Как отмечал К.Н. Леонтьев, византизм – это прежде всего единство сильной государственности с церковью.
В отличие от западных стран с католико-протестантским вероисповеданием, Россия развивалась с собственным религиозным мировоззрением – православным христианством, подчеркивает известный русский мыслитель, основатель евразийства Н.Н. Алексеев. Если на Западе было сильным влияние римской католической церкви, которая учила об ограниченности государственной власти, то на православном Востоке они отсутствовали и были актуальными непосредственно пришедшие из Азии восточно-языческие образцы. 
Проанализировав многочисленные народные сказания, пословицы, поговорки, былины, в которых, как уже упоминалось, и выражается характер народа, Н.Н. Алексеев обращает внимание на двойственное отношение к московской самодержавной монархии. С одной стороны, идеология иосифлян, являвшаяся по сути официальной, в пословицах и поговорках народом была практически воспроизведена, что дает повод вести речь о социокультурной легитимации власти московских царей. С другой стороны, ученый приводит достаточное количество народных сказаний для того, чтобы сделать вывод о постоянном присутствии в народном сознании и резкого политического протеста, глубокой социальной критики царской власти, государевых чиновников, неправедного суда. В целом народ принял идею иосифлянской монархии – носительнице ветхозаветных принципов, идеи «симфонии властей», но в его менталитете сохранилось уважение к идеалам и учению «заволжских старцев» с их евангельской проповедью нестяжательства, отделения духовной власти от политической, идеалами личной свободы и т.д. 
Следует отметить, что в рейтинге ценностей национальной культуры русского народа весьма незначительное место занимала политическая карьера. Нежелание политической борьбы, спора вызвано признанием греховности всяческой человеческой конкуренции. Отсюда в русском православном богословии в качестве идеального признается такой государственный строй, при котором по возможности для каждого человека минимальной будет потребность «государственничать». Д.А. Хомяков в этой связи подчеркивает, что он может быть и единодержавный, и представительный, но он должен соответствовать основному требованию минимальности поглощения интересов, направленных в область духовной жизни.
При этом еще одной характерной чертой русской истории и культуры оказывается глубоко укорененное в религиозном сознании убеждение в преодолении зла с помощью любви Христовой. И.А. Исаев отмечает, что православная культура демонстрирует свое отличие от европейской христианской культуры, своеобразно трактуя проблему зла: «В ней на место борьбы со злом выступает задача его преодоления силой терпения и веры в то, что оно само уничтожит себя при свете активно осуществляемого добра».
Отечественная правовая культура вплоть до последнего времени не имела формально-рационалистической трактовки права, как это показал в своей работе А.С. Андрейченко. Это в основе западной теории права и государства лежат принципы формализма и рационализма, истоки признания которых находятся в католическом богословии. Как известно, главной характеристикой католического богословия в Средние века служит схоластика. Схоластический метод был разработан Пьером Абеляром, первым употребившим слово «теология» в его нынешнем смысле систематического анализа свидетельств божественного откровения и являвшимся одним из создателей схоластической логики. П. Абеляр стремился создать и применить рациональные критерии к решению вопроса о том, какие истины откровения имеют универсальную ценность, а какие – лишь относительную. 
Известный в дореволюционной России правовед Е.Н. Трубецкой в фундаментальном исследовании «Религиозно-общественный идеал западного христианства» пришел к выводу о том, что в качестве главных пороков католицизма выступают формализм церковного учения, не считающегося со свободой человека, господство индивидуализма в представлении о благодати и спасении, а также противоречия между идеальными целями первоначального христианства и грубо земной, материалистической практикой церковной жизни. Восточно-христианский метод познания – «метод богословский, применимый к науке о человеке, к антропологии… хочет определить истинную природу человека», то есть стремится познать истину. Славянофилы указывали, что западно-христианский метод, метод психологических аналогий, «приложимый к познанию Бога, к богословию – метод редукционизма – метод современной науки греховного человека ищет в Боге собственные грехи». В самом же человеке этот метод ищет не Божье, а животное, то есть сводит человека к пусть и высшему, но все же животному. 
Задача построения Царствия Божьего внутри человека, решение всех проблем через личное духовное спасение являлись центральной проблемой русской мысли. Отечественные правоведы рассматривали проблемы общества через призму человеческого внутреннего несовершенства и считали вопрос о государственном строе вторичным по отношению к проблеме воцерковления и спасения каждого. Отсюда и его идеал дедуцируется в соответствии с целью государства: обеспечить духовные, а не земные интересы. В православии явное предпочтение отдается власти, которая, как верует Церковь, санкционирована Богом и которая сознает свою религиозную миссию. Это же ожидается от общества, народа, воспринимаемого в византийской и русской православной традиции как единая община веры. Общество, отвергающее богоустановленную власть и вообще считающее возможным и нужным «автономизироваться» от Бога, есть общество, отстраненное от идеала. 
Национальная русская правовая культура именно благодаря православию является носительницей правового идеализма, а не нигилизма, как это зачастую несправедливо постулируется. Данную специфическую черту отечественного правосознания наиболее точно выразил знаменитый консерватор И.Л. Солоневич: «Специфика русской идеи как консервативной доминанты состоит в отказе русского сознания в повиновении закону, если он вступает в противоречие с человечностью». И народ, и философы права отказывались от позитивистского отождествления права и закона, однако именно консерваторы фиксировали данную черту русского правосознания как неотъемлемую константу православного правопонимания.
Согласно Н.Н. Алексееву, «духовной основой права на Руси всегда были религия и нравственность: для русского сознания понятие “естественное право” всегда оставалось нераскрытым, а казуальность и конкретность преобладали в нем над абстрактностью и объективностью западного права». Анализ древних летописей дает возможность увидеть в глубинах русской культуры идеал «государства – правды», в котором под наслоением многообразных идей и теорий всегда просматривалось стремление соблюсти изначальную истину, покорить человеческую волю, человеческое «самочинение» религиозно-государственной правды.
Представители русского консерватизма, опиравшиеся на традиционные ценности русской культуры, полагали, что выход из рационалистического тупика, в котором оказалась Россия в эпоху западных заимствований, находится в синтезе «права и нравственности», что должно обеспечить «их несовмещающиеся и неразделимые корреляции». Основой синтеза может стать «правда» – понятие, возникшее еще в Древней Руси, где под законом понимались вера, вероисповедание, законы религиозные, нравственные, естественные и государственные. Закон нельзя было установить произвольно: князья могли создавать лишь уставы и уроки, но закон выступал «вечным правом, данным на вечные времена Богом, обычаем или православным царем».
Исследователь русского монархизма Л.А. Тихомиров выделяет характерное религиозно-нравственное обоснование права в качестве особенности русской национальной правовой культуры, считая, что русский народ имел всегда идеалы нравственно-религиозные, а не политические. В возможность обустроить общественно-политическую жизнь посредством юридических норм народ не верит и требует от политической жизни большего, нежели способен предоставить закон, установленный раз и навсегда, не сообразуясь с индивидуальностью личности и случая. Ученый отмечает, что это вечное чувство русского человека выразил и А.С. Пушкин, согласно которому: «закон – дерево», не может угодить правде, и потому «нужно, чтобы один человек был выше всего, свыше даже закона». Народ выражает то же воззрение на неспособность закона быть высшим проявлением правды, искомой им в общественных отношениях. Во-первых, «закон, что дышло, – куда поворотишь, туда и вышло». «Закон, что паутина: шмель проскочит, а муха увязнет».
С одной стороны, «всуе законы писать, когда их не исполнять», но в то же время закон иногда без оснований на то ограничивает: «Не всякий кнут по закону гнут», и по необходимости «нужда свой закон пишет». Если закон окажется выше «всяких других соображений», то он даже вредит: «Строгий закон виноватых творит, и разумный народ поневоле дурит». Закон, по существу, условен: «Что город, то норов, что деревня, то обычай», а между тем «под всякую песню не подпляшешься, под всякие нравы не подладишься». Такое относительное средство осуществления правды никак не может выступать в качестве высшего «идеократического» элемента, не говоря уже о злоупотреблениях, которые также неизбежны. Иногда и «законы святы, да исполнители супостаты». Случается, что «сила закон ломит», и «кто закон пишет, тот его и ломает». Нередко виновный может утверждать: «Что мне законы, когда судьи знакомы?». Другие пословицы свидетельствуют о своеобразном правопонимании: «Где добры в народе нравы, там хранятся и уставы», «Кто сам к себе строг, того хранит и царь, и Бог», «Кто не умеет повиноваться, тот не умеет и приказать», «Кто собой не управит, тот и другого на разум не наставит».
Это понимание права проистекает из глубин православного мировоззрения. Глубину христианского понимания различных аспектов соотношения закона и благодати показал митрополит Илларион в своем знаменитом «Слове о законе и благодати», где проявляется взаимодополнительность формальной буквы закона (правды внешней) и истины, благодати, обретающейся в поиске просветленной и ищущей правды душой (внутренней правды). Идея благодати призвана не только не отменить закон и его «исполнить», но и восполнить, «оживить», наделить его смыслом, «переживанием», возможными лишь в случае внутреннего стремления к правде, истине. Новый Завет на фоне жесткого и юридичного по сути Ветхого Завета видится милосердным и одновременно справедливым актом прощения, дарованного людям, несмотря на их бесконечное несовершенство и неспособность жить по Божьим заповедям. Поэтому закон и истина не противопоставляются, а предстают двумя ступенями нравственного совершенства: «Истина воспринимается человечеством благодаря Закону, а не вопреки ему, ибо и Иисус Христос пришел в мир не для того, чтобы нарушить закон, а напротив, исполнить его (“не идох разорить закона, но исполнить)».
Известный русский юрист Е.В. Спекторский отмечает, что «вообще весь Ветхий Завет понимался как закон, как нечто юридическое, как какая-то сакральная юриспруденция». Сам Бог «ведет тяжбу свою» (Псал. LXXIV, 22), ибо «суд дело Божие» (Псал. I, 17). И Израиль гордился своей юридической религией: «Как люблю я закон Твой! весь день помышляю о нем», – восклицал псалмопевец (Псал. CXIII, 97). Действительно, в иудаизме центральное место занимал завет, договор между Богом и людьми, который тщательно редактировался и подтверждался. 
Митрополит Илларион полагал, что закон был необходим на той ступени развития человечества, когда люди еще были не готовы вместить полноту евангельских заповедей, не могли воспользоваться той свободой, на которую рассчитана проповедь христианской любви, он был дан им на «приуготование Благодати и Истины», заключенных в Новом Завете. 
Юридическая точность, формальность и юридическое воздаяние не находят для себя оснований в идеале христианского совершенства. Однако из этого не следует, что русская национальная культура несовместима с правом. Несоответствие существует лишь постольку, поскольку в ней четко прослеживается различение мира посюстороннего и идеального, того, что есть, и того, что должно быть. Она не желает признавать правовой порядок идеалом общественного устройства, справедливо полагая, что порядок человеческих взаимоотношений может быть основан также на других, более высоких идеях человеколюбия и аскетизма, что порядок, построенный на таких принципах, будет лишен тех болезней, которыми, безусловно, обладает «юридическое формирование» отношений между людьми. Христианское учение, в отличие от других религий, никогда не может полностью освятить и признать осуществлением своего идеала какой бы то ни было юридический порядок, даже наиболее совершенный с позиции тех или иных юристов. 
Для русской правовой культуры свойственны такие особенности, которые позволяют вести речь о своеобразной русской правовой идее. С ее точки зрения, не различаются нравственность и право; легальность и моральность поступка. Она, напротив, стремится к его нравственному максимуму и ищет правды, единой и неделимой. Русское правосознание обязывает к искренности, правдивости и в правоотношении, и на суде, осуждает лицемерие, ответы на суде с заранее обдуманным намерением. 
В отечественной национальной культуре отсутствует идеал судебных споров и распрей. Это также следствие влияния христианства, которое «велит» не судиться, а прощать должникам. Христос рекомендовал мириться: «мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу. Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта» (Матф. V, 25, 26). «Суд же состоит в том, что свет пришел в мир» (Иоан. III, 19), даны новые заповедь любви и братства, принципы, цели социальной культуры и прогресса, оценка совершающегося и совершившегося. «Грядущее Царство Божие внутри нас. Внутри же нас и настоящий суд», – писал Е.В. Спекторский.
Православное понимание цельности бытия, в котором не должны быть «разорваны» разум и вера, наука и религия, право и нравственность предопределили основные особенности русской национальной правовой культуры.
Большое влияние на становление различных отраслей экономической, хозяйственной жизни оказали идеалы и ценности русской национальной культуры. В ней традиционно значительное место занимала трудовая деятельность. Труд понимался как нравственная добродетель, однако господство крепостного права, необходимость подневольного труда подрывали его мотивационную ценность. Существует точка зрения, согласно которой, с одной стороны, добросовестный и качественный труд почитался, с другой – «считалась особой лихостью халтура». По нашему мнению, «халтура» не является спецификой русской трудовой этики и культуры, поскольку лень свойственна человеку, как и любому другому существу. Тяжелый труд был дан человеку в наказание за грехопадение. 
Нельзя согласиться и с тем, что в России не сформирована культура труда. Безделье и праздность издавна считаются грехом. Поэтому трудно признать то, что «в условиях такого исторического наследия в настоящее время у нас в стране еще не сформировалась в полной мере достойная культура труда. В массовом сознании, с одной стороны, порицается предпринимательская деятельность как спекулятивная, недостойная, с другой – образ удачливого бизнесмена, в результате одной удачной сделки зарабатывающего прибыль, превышающую среднемесячную зарплату рядового служащего, обладает, безусловно, привлекательными чертами». Не предпринимательская деятельность, а погоня за наживой порицается в народном сознании. Не отрицая полностью необходимость деятельного отношения к миру, православие требует, чтобы индивид всегда помнил о своем высшем духовном предназначении, чтобы именно нравственное сознание определяло смысл его деятельности, которая оценивается с точки зрения духовного и нравственного содержания. Она должна руководствоваться высшими религиозными мотивами. Даже практическая полезная деятельность не имеет значения, если осуществляется без ориентации на внутреннюю духовную работу и не руководствуется любовью к Богу и людям.
На русскую правовую культуру оказали большое влияние образ служения государству и ценность государственности. С ними была тесно связана этика патриотического служения, являвшаяся культурно-нравственным идеалом для всех сословий и классов на протяжении всего исторического развития. В кризисные моменты российской истории эта идея становилась важной мобилизирующей силой.
Таким образом, главная особенность российской социально-исторической культуры – идея подчинения бытия и развития общества духовным и нравственным принципам. Последние выступают основами устройства российской жизнедеятельности, консолидирующими и стабилизирующими общество, определяющими его отношение ко всем сферам и проявлениям жизнедеятельности, в том числе к производству, потреблению, распределению.
Ни европейские, ни восточные или азиатские народы не имеют такого набора разносторонних качеств правового опыта: отрицание юридического формализма «соседствует» с традицией послушания воли легитимного лидера; уважение к указу имеет больший вес в отечественном правосознании, чем уважение к закону; суровость закона «смягчается» всегда традиционным милосердием и великодушием. Легитимация (признание) действующих правовых норм в России зависит от авторитета правящей элиты; общественные идеалы и ценности доминируют над личными, а дань уважения отдается тем, кто предпочел отказаться от собственной выгоды в пользу общества; государственная служба воспринимаются как форма личной жертвы на благо Родины; обостренно воспринимаются социальная несправедливость и материальное неравенство; существует потребность в государственно-правовом патернализме (опеке государства) и существовании специальных институтов государства по защите субъективных прав, вызванная неумением отстаивать и бороться за собственные права и выгоды; законодательство воспринимается через призму высоких духовных идеалов, что требует закрепления в законах единых для всех ценностей правовой идеологии.
Правам человека и ценности человеческой личности также присуще особое национально-культурное измерение в России, в рамках которого всегда была непонятна идея автономной морали. Право личности иметь «автономную» мораль не было известно на Руси, где «нравственное» осуждение признавалось всегда могущественнейшим орудием общества для воспитания личности с детского возраста и в течение почти всей жизни человека. 
Права человека и личность традиционно понимались в России с нравственно-религиозных позиций. Наследник славянофилов Д.А. Хомяков в своей знаменитой работе «Православие, самодержавие, народность» упоминает о том, что как в самой Церкви права различных степеней ее членов истекают исключительно из несомых ими обязанностей, так и в мире для православного человека права требуются исключительно для исполнения своих обязанностей перед другими. Права воспринимаются как средства исполнения обязанностей.
Защищающие принцип равноправия, полагает Д.А. Хомяков, допускают право без обязанностей, чего православный взгляд допустить не может, потому что он вообще никаких прав не допускает. Неправославное понимание прав Петра III и Екатерины II внесло аномалию и чуждое представление о заслуженных привилегиях, в то время как ранее полагалось, что даже если сделано все, что по силам, то на награду мы не имеем право получать как «рабы негодные». Обязанность исполненная дает право на ее исполнение и впредь. Право на престол вытекает из обязанности царствовать и неразрывно с ним связано. В средневековой России права высшего сословия были неразрывно связаны с обязанностями.
Поэтому в литературе отмечается искренняя убежденность русского человека в том, что права и обязанности не разделимы. Коллективизм русского характера, помноженный на идеализм, в единстве с географическим, политическим факторами придает совершенно особенный образ правовому менталитету русского человека, вытекающему из преобладания особых правоотношений между человеком и обществом, где обязанности всегда преобладали над правомочиями. Это касается как Московского государства, так и всей последующей истории России. 
Речь здесь идет о проникновении нравственных начал в сферу правового регулирования: иначе невозможно понять, каким образом осознание своего права начинает совпадать с осознанием своих обязанностей. В качестве установленного факта Н.Н. Алексеев отмечает, что развитие органической связи права и обязанности было достигнуто в «московский период» развития России. Московские цари не испытали влияний со стороны римского права с его учением об imperium, однако в праве царя на распоряжение властью никто не сомневался, как никто и не сомневался в том, что «истинный, православный царь определяет свою власть и сознанием нравственных обязанностей, на нем лежащих». 
Именно поэтому в России принципы публичного права были распространены и на право собственности на землю, договорные и трудовые отношения и чаще всего субъектом гражданского права выступало корпоративное лицо – община, двор, семья. Н.Н. Алексеев подчеркивает, что даже в период сформировавшейся государственности, возникшей на преодолении остатков удельно-вечевой системы в частноправовых и договорных отношениях в стране вместо римских представлений о субъективном праве, доминировало утверждение семейно-патриархальных обязанностей. Примером тому является взгляд на собственность как на относительное или ограниченное право, доминировавшее в отечественной правовой традиции. И несмотря на то, что договорные отношения в это время получили все же распространение в деловом и торговом обороте, договорное начало не могло быть доведено до той абсолютизации, которым отмечено оно на Западе в публичном праве.
Солидаризм в понимании прав и обязанностей на Руси помогал выжить всем членам русской аграрной общины. То обстоятельство, что большая часть норм обычного права регулировала отношения внутри общин, свидетельствовало об определенных гарантиях корпоративного выживания как трудоспособных, обеспечивая их средствами труда, так и нетрудоспособных, оказывая им минимальную социальную помощь. Еще ранее известный русский ученый С.В. Пахман указывал: «Податная система, опека общины над отдельными ее членами и в особенности круговая порука – все это сплелось в одну систему с общиной поземельной. Все имущество и личный труд членов общины важны для нее лишь настолько, насколько ими обеспечивается исправное отбывание податей и повинностей; если нет, то община, мир вторгается в сферу частного хозяйства и уничтожает даже частные сделки, сами по себе дозволенные». 
С одной стороны, это может показаться варварством, нецивилизованностью и т.д. Вместе с тем суровый климат и постоянное геополитическое противостояние мотивировали к общинному выживанию, совместному домостроительству, поскольку «там, где есть община, там не может быть нищих без помощи». Даже воспитание детей рассматривалось как дело коллективное. Каждый, кто видел какие-то провинности детей, не проводил различия между своими и чужыми, – считал своим долгом сделать замечание или указать им на провинность.
Известный исследователь идей отечественной государственности А.А. Контарев полагает, что идеал правообязанности ближе обществам с социоцентрической системой ценностей и, соответственно, общественному идеалу россиян, в отличие от «персоноцентристского» идеала «правозаконности» с его явным приоритетом автономии человеческой личности и атомарности общественного целого. Близкую точку зрения высказывает и А.М. Величко, считая начало правообязанности проявлением духа коллективного служения друг другу «во Имя Господне»: «Понимание права в качестве нормы, ограждающей “меня” от других, служащей “убежищем” “моей” личной свободы, слишком ущербно по своему содержанию, чтобы вместить в себя христианский принцип жизни». Здесь правообязанность выглядит как идеал православного правопонимания, отрицать духовную доминанту которого в истории права России невозможно. 
Представления о социальной справедливости также пронизаны общинным, или социальным началом. Н.Н. Алексеев подчеркивает, что русское понятие о «правде» никогда не могло оправдать «капитализм», при котором существуют две группы населения: собственники и неимущие постоянные рабочие. Русский ум не мог мириться с тем, что капитализм в качестве основной цели хозяйственной деятельности выдвигает не удовлетворение законных потребностей человеческой личности, но исключительно приобретательство и увеличение богатства. И.В. Киреевский по этому поводу писал: «Слово “право” было у нас неизвестно в западном его смысле, но означало только справедливость, правду. Потому никакая власть никакому лицу, ни сословию не могла ни даровать, ни уступить никакого права, ибо правда и справедливость не могут ни продаваться, ни браться, но существуют сами по себе, независимо от условных отношений».
Многие авторы не учитывают влияния культуры на понимание права. Неразвитость личного начала как в древнерусской, так и в современной культурах вовсе не означает неразвитости правового начала, а свидетельствует о своеобразии русской правовой культуры. Автор констатирует: «Препятствия, чинимые общиной развитию частного интереса, частной собственностью, мешали формированию личностного начала и в конечном счете развитию русской правовой культуры… Носителем чувства права, свободы, правовой культуры выступает первоначально (да и в дальнейшем тоже), как правило, класс собственников». По нашему мнению, с автором можно согласиться лишь в том случае, если с правом отождествить западную традицию права. Однако западная правовая культура и западная традиция права лишь одна из версий, фрагмент становления и развития права вообще.
Западники подчеркивали, что «слабое развитие личного начала… стойкого стремления лица к свободе, щепетильному развитию и ревнивому охранению своих прав» является «ступором» на пути общественного развития». Между тем сами же западники критиковали Запад за эгоизм частного собственника, «этику лавочника и ростовщика» (Герцен) и утверждали: «…общинное землевладение… не … представляет ни одного положения, которое бы не подходило под правила любого гражданского права, наиболее благоприятствующего личной независимости и свободе».
Известный отечественный историк права С.В. Пахман писал: «Внимательный глаз открыл бы в нашем обычном праве, быть может, и такие начала, которые свойственны самому развитому юридическому быту», в то время как славянофилы считали, что «общинный быт славян основан не на отсутствии личности, а на свободном и сознательном ее отречении от своего полновластия». 
Ход русской истории, полагает Н.Н. Алексеев, необходимо рассматривать, в первую очередь, с географических (выражаясь современным языком – геополитических) позиций. Из всех европейских народов славяне были крайними, пограничными с безмерными пространствами кочевой Азии. «Отсюда вся наша история и есть прежде всего борьба с Азией, приспособление к Азии и ассимиляция Азии». Образовавшееся в этой борьбе государство имело характер военного общества, построенного, как большая армия, по принципу суровой тягловой службы. Тягло несли все сословия, каждый выполнял свою службу. 
Особый интерес представляет в этой связи влияние советской социалистической культуры на развитие российской правовой системы. Стабильность правопорядка в Советском Союзе вряд ли может быть поставлена под сомнение, несмотря на то, что класс собственников напрочь отсутствовал. Коллективизм советского государства – прямой наследник общинного начала. Большевизм, по мнению Н.Н. Алексеева, можно упрекнуть в том, что «вопрос о личности и обществе он практически решил слишком “по-азиатски”, что политическая и экономическая система русского коммунизма безраздельно отдала личность на службу государству и, таким образом, погрешила против проповедуемого самими ленинцами диалектического подхода к решению проблемы личности и общества». 
В истории и традициях государства и права России можно обнаружить множество черт как сходных с западной правовой культурой, так и самобытных. Например, Б.Н. Чичерин показал родственность земских соборов представительным учреждениям Западной Европы. Он полагал, что в этом плане «ход русской истории представляет замечательную параллель с историей Запада». С ним согласен и современный исследователь О.И. Чистяков, выявивший наличие сильных демократических традиций в истории России. Н.П. Павлов-Сильванский констатировал, что «на практике власть московских царей приближалась к конституционной». Многие западники находили в допетровской России корни свободомыслия, свободолюбия и права.
На общее арийское происхождение древнего славянского, германского и латинского обычного права указывал Н.П. Павлов-Сильванский. Аналогично ему и З.М. Черниловский полагает, что древнерусское право содержит много сходства с германскими памятниками. 
На наш взгляд, в рамках каждой культуры существует свое понимание общественной жизни и политико-правовых институтов, эту жизнь обеспечивающих, что позволяет признать самобытность российской правовой культуры, традиций, менталитета, государственности и права в целом. Отсюда нам наиболее близка точка зрения Ф.В. Тарановского, согласно которой в мире византийской правовой культуры были «выработаны свои понимание и принципы “объективной законности”, не менее твердые и обязательные для государственной власти, чем законность мира западно-римской культуры».
Следует отметить, что на правовое развитие России оказали большое влияние и национальные культуры ее окраин. Известный исследователь Кавказа полковник Н.Ф. Торнау, подготовивший и издавший в 1850 году «Изложение начал мусульманского законоведения», подчеркивал в предисловии, что этот труд должен быть главным для правительства и власти на Кавказе. 
Правовая политика в эпоху Российской империи в отношении к иноверцам и жителям окраин строилась на принципах национально-правового плюрализма. До конца 1850 года русское подданство означало для горцев лишь уплату ежегодной дани (ясак). Российская сторона не вмешивалась во внутренние процессы горцев, договоры устанавливали обязанность горцев следовать ее законам лишь на соответствующей территории, так как им было дано право прогона и выпаса скота в российских владениях, а также разрешалось торговать в русских городах и крепостях. В Дагестане и Чечне российские подданные обязаны были руководствоваться местным адатом и шариатом. 
Во многих работах акцентируется положительный опыт Российской империи в сфере правовой защиты национальных культур. Заслугой царского правительства было сохранение (в тех немногих местах, где она существовала до прихода русских) традиционной системы образования (мектебы и медресе), более того стимулировалось открытие национальных школ, к примеру, новых исламских духовных школ, мечетей, издание литературы. Так, в Туркестане они существовали практически в каждом кишлаке, на Кавказе их насчитывалось до 2000, что способствовало опережению России даже зарубежных мусульманских стран. Об этом свидетельствует и специальная грамота Екатерины II 1785 года, в которой она после присоединения Крыма призвала к «веротерпимости иноверцев». Даже при открытии правительством общеобразовательных школ предписывалось устранять все те «меры, которые могли бы породить в этом народе опасения в посягательстве правительства на отклонение их детей от веры». Хотя в начале XX века национальная политика была отмечена рядом ошибок, в число наиболее серьезных при этом входили свертывание поддержки национального образования и внедрение русскоязычного преподавания общеобязательных предметов. Но уже в 1905–1907 годах правительство вновь объявило о поддержке национального образования, так как этноконфессиональные конфликты были определены как составлявшие большую угрозу, чем рост национальной культуры.
 После Кавказской войны в сфере формирования военно-народного управления политика изменилась: во главе горцев были поставлены поступившие на российскую службу представители местной элиты; вместо законов Российской империи здесь действовали несколько видоизмененные нормы обычного права (адат) и мусульманского (фикх шифиитского толка как раздел шариата). Историки, правоведы и этнографы советовали правительству сохранить сельскую общину и поддержать народное право, чтобы предотвратить распространение шариата и основанного на нем движения «мюридизма» (т.е. мусульманского повстанчества). Бессословные общины – джамааты – управлялись сельским сходом и судом, в состав которого входили староста (бегавул), шариатский судья и знатоки местного адата. Эти низовые суды могли разбирать по адату мелкие уголовные преступления против личности (семейные побои, сельские драки, публичные оскорбления женщин) и против собственности (обман, утайку денег, воровство), если сумма иска не превышала 50 рублей. По шариату разбирались гражданско-семейные тяжбы, сумма иска которых не превышала 1000 рублей. Данные решения могли быть обжалованы в девяти окружных народных судах, созданных при окружных начальниках. Окружной суд включал в себя от трех до семи всенародно избранных депутатов из числа знатоков адата и шариата. Начальник округа осуществлял лишь наблюдение, не вмешиваясь в разбирательство дел. В свою очередь, апелляционной инстанцией для окружных судов служил Дагестанский народный суд при генерал-губернаторе. Случаи же убийств, грабежей, хищений казенного имущества, измены, бунтов, нападений на сельское и окружное начальство, скрытого или явного неповиновения властям, приравнивались к тяжким уголовным преступлениям и передавались в ведение российских военных властей – в комиссии военного суда, образованные при расквартированных по региону войсках. Уголовные и поземельные тяжбы между дагестанскими мусульманами и русскими переселенцами решались по российскому законодательству в дагестанском областном суде, а с 1875 года – в заменивших его трех мировых отделах, заседавших в городах Темир-Хан-Шуре, Дербенте и Петровске. Запрещены были те адаты, которые противоречили духу законов империи: кровомщение, грабеж имущества родственников убийцы, захват имущества должника и т.п. Вместо них устанавливались композиции (платежи за уголовное преступление). А.И. Першиц и Я.С. Смирнова указывают, что имперская администрация допускала помимо своей еще две правовые системы – адаты и шариат, запрещая ту сферу шариата, которая отличалась повышенной жестокостью: лишение руки за воровство, «побиение камнями» или другой способ умерщвления женщин за прелюбодеяние и т.п. На эту сферу было распространено российское законодательство, постепенно охватывающее также гражданское право, однако применяясь только по желанию одной или обеих тяжущихся сторон. «Это был разумный, реформистский путь, учитывающий и местный менталитет, и дух законов цивилизованных обществ».
В «Прокламации к чеченскому народу», обнародованной князем А.И. Барятинским в 1860 году, властью провозглашались свободное вероисповедание, свободное отправление обрядов, гарантии от рекрутского набора, управление по адату и шариату, выборность судей и т.п. Аналогичные постановления в 60 годах XIX столетия были обнародованы в других районах Терской и Кубанской областей. Опыт Кавказа был впоследствии распространен и на Среднюю Азию (Туркестан).
Такое благоприятное для национальных культур развитие правовой политики оказалось прерванным Октябрьской революцией в 1917 году. Как отмечает А. Дуденков, «в целом политика большевиков на первом этапе привела к окончательному истреблению национальных элит и значительному подрыву основ национальной идентичности». Ускоренная модернизация и интернационализация – советизация постепенно заменят традиционную культуру культурой советской, а центральная власть инициирует процесс становления национальной государственности на принципах автономии. В результате традиционное местное самоуправление ликвидируется как «пережиток прошлого». Именно в этот период происходит иерархизация этносов с образованием соподчиненных разноуровневых образований, приведшая к неравноправию этносов и на длительное время заложившая основы доманифестной межнациональной напряженности и постсоветского сепаратизма.

ГЛАВА 2. НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНЫЕ ОСНОВЫ ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ 

2.1. Концептуальные основания правовой политики России

В современной научной литературе понятие «правовая политика» обладает большой популярностью: многие авторы стремятся использовать данный термин для обозначения реформ в тех или иных отраслях российского права. Кроме того, как отмечает Е.А. Дугина, данное понятие крайне удобно для обозначения тех результатов и выводов, к которым приходит отечественная правовая доктрина, – воплощение этих научных исследований в институциональную правовую среду происходит через законотворческую деятельность государственных органов. В настоящем исследовании правовая политика включает в себя не только эти два измерения, но и третье – как стратегия развития российского права в соответствии с определенной системой ценностей.
Вообще термином «правовая политика» крайне удачно передается мировоззренческая и социокультурная «подоплека» реформ правовой системы любого государства. Если ранее игнорировался факт зависимости правовых институтов от политических реформ, то на сегодняшний день никто уже не отрицает, что право действительно обусловлено политическими процессами в государстве. 
Создание и анализ концепций правовой политики государства, обоснование концепции правового развития на ближайшее время и на перспективу – одна из приоритетных задач современной отечественной юридической науки. Данному направлению посвящено большинство современных политико-правовых исследований. В то же время в современной юридической литературе единой позиции по поводу категории «правовая политика» не выработано. 
До революции этот термин активно использовался для обозначения целого дисциплинарного направления в юридической науке, связанного с ценностным измерением правовой стратегии, и понимался однозначно с «политикой права». Русские дореволюционные юристы (Б.А. Кистяковский, С.А. Муромцев, Н.М. Коркунов, П.И. Новгородцев, Л.И. Петражицкий и др.) употребляли в своих исследованиях понятие правовой политики, но рассматривали данную категорию в основном как «прикладную», призванную лишь оценивать действующее законодательство и способствовать выработке более совершенного права.
 В течение всего XX века правовая политика рассматривалась как разновидность государственной наряду с государственной жилищной, демографической, национальной политикой. Весьма активно данный термин применялся представителями отраслевых юридических наук.
Современные юристы понятию правовой политики уделяют много внимания и выявляют такие моменты, которые ранее не учитывались в ходе ее теоретического анализа. Один из ведущих специалистов в области анализа правовой политики Н.И. Матузов определяет ее как «комплекс идей, мер, задач, программ, установок, реализуемых в сфере действия права и посредством права». Ученый имеет в виду область отношений, связей и интересов, охватываемых понятием «правовое пространство»: это отношения, объективно нуждающиеся в регулятивном опосредовании (упорядочении) со стороны публичной власти. 
Преобладающая часть внутренней и внешней политики государства реализуется через право, его нормы, прежде всего конституционные; облекается в законодательные формы и опирается на возможность силового воздействия. Она базируется также на международно-правовых нормах и принципах, выработанных мировым сообществом.
В своей монографии В.А. Хохлов интерпретирует правовую политику как совокупность правовых действий, ориентированных на политический эффект. Как видим, здесь обращается внимание на политический эффект юридической деятельности. Праву отводится функция политического резонатора, что не является, на наш взгляд, исчерпывающим определением правовой политики. 
Другой ученый А.И. Демидов полагает, что правовая политика – это деятельность государства, направленная на развитие системы законодательства, применение и охрану права. При этом мы полагаем правильным акцентировать внимание на деятельностной стороне правовой политики. Однако невмешательство государства в процессы правового самоопределения автономных социальных единиц также выступает разновидностью осуществляемой правовой политики государства.
Еще один исследователь правовой политики Н.В. Исаков, посвятивший докторскую диссертацию этой теме, рассматривает правовую политику как особую «разновидность государственной политики, политико-правовой механизм (средство), определяющий стратегические цели политико-правового развития и тактические задачи правового регулирования, направленный на обеспечение проводимых реформ, демократизации общественной жизни, стабильности и правопорядка в стране». Автор справедливо обращает внимание на ее телеологический характер. Правовая политика – это не только действие или бездействие государства в сфере правовой жизни общества, но и целеполагание, стратегия, модель, идеал правового развития общества.
В 90-е годы прошлого столетия к распространенной интерпретации добавилось толкование правовой политики как проводимой посредством права, с помощью правовых средств. Например, И.М. Приходько трактует ее как «систему мероприятий, осуществляемых государственными органами от имени государства в связи с правом». В таком варианте в качестве правовой можно выделить любую государственную политику, которая протекает в рамках закона и реализуется с помощью правовых механизмов. 
Для предмета нашего изучения вопрос об узком и широком понимании правовой политики имеет приоритетное значение. В первом случае, если признать под правовой политикой особый вид государственной политики в сфере права и правового развития государства, предметом настоящего исследования будут те общественные отношения, которые связаны с генезисом правовой системы: система права, правовая идеология, понимание права, ценностная иерархия права. При этом для анализа социокультурных аспектов правовой политики избирается институциональный срез российского права, социокультурная сущность которого претерпела фундаментальное изменение в связи с реформами последних лет. Во втором, так называемом широком смысле правовой политики в зоне нашего внимания оказываются практически все сферы правовой жизни, связанные с политикой государства. 
Полагаем, что более правильно вести речь о правовой политике в широком контексте интерпретации понятия «правовая политика», поскольку право нельзя рассматривать отдельно в качестве самодостаточной нормативной системы, так как оно регулирует разные сферы отношений в обществе и защищает ценности и интересы, то есть служит средством для достижения тех или иных целей и идеалов. И само по себе право обладает ценностью исключительно в контексте защищаемых им ценностей. 
Интересным и верным, на наш взгляд, является определение А.П. Коробовой, которая под правовой политикой понимает «средство разумной и эффективной организации правовой жизни общества, представляющее собой деятельность государства, индивидов и их объединений в сфере правового регулирования, состоящую в выработке и реализации правовых идей стратегического характера». Значимым при этом нам видится акцент на идеологической стороне правового регулирования, образующей единство политических и юридических ценностей.
В одной из работ, посвященных проблемам правовой политики в современной России, Н.В. Исаков предлагает следующее толкование: «Правовая политика есть особое политико-правовое явление, формирующееся вследствие системной, научно обоснованной деятельности государства и общественных отношений, направленное на определение стратегии и тактики правового развития общества, совершенствование механизма правового регулирования, обеспечение прав и свобод человека и гражданина, построение правового государства». В силу этого правовая политика может рассматриваться в качестве одной из динамических составляющих государственной политики в целом. Вместе с тем если в качестве главной цели общественного развития принимать культурно-нравственное развитие или социальное благополучие населения, а не построение правового государства и защиту общечеловеческих ценностей, то правовая политика, обеспечивающая достижение данных идеалов правовыми средствами, уже не будет таковой. 
В полноценном государстве, которое не является площадкой для экспериментов, органами государственной власти при проведении реформ правовой системы должны учитываться социокультурные факторы правовой жизни общества – правосознание, правовую культуру, менталитет нации. Как известно, не для всех государств европейские правовые ценности – частная собственность, личностная автономия, парламентская система – становятся приемлимыми и «родными». Поэтому включение в понятие правовой политики «общечеловеческих ценностей» представляется нам излишним. 
Мы придерживаемся точки зрения о том, что правовая политика означает в первую очередь стратегию правового развития народа в соответствии с определенной системой или иерархией ценностей, общественным идеалом или национальной политико-правовой культурой, например, евразийской. Единство политического и правового начал образует центральный момент указанного понятия – то, что ранее называлось общественным идеалом, не обладающим чисто правовым, политическим или экономическим измерениями, – и составляет образ идеального общества, который народ ожидает или ищет в течение своей истории. Иными словами, это идеал, или результат культурно-исторического творчества народа. Идеал сильного и справедливого государства имеет социокультурную почву в России, а потому целью современной российской правовой политики, реализующей либерально-рыночную модель общества, выступает вовсе не тот общественный идеал, который связан с правоментальными характеристиками народа. Можно утверждать, что она находится в противоречии с национальным правовым менталитетом, служит источником многочисленных конфликтов в российском обществе и является по своей сути либеральной правовой политикой, направленной на построение либерально-демократического правового государства.
Среди отечественных правоведов наблюдается раскол на два идейно-теоретических лагеря. Первый лагерь объединяет сторонников либерально-демократической правовой политики, к сторонникам второго – можно отнести идеологов российской социокультурной самобытности. Эти два различных подхода к модернизации правовой системы России – консервативный и либеральный – исходят из различного понимания права. Сторонники консерватизма опираются на социокультурное представление о праве: право рассматривается как явление истории и культурной эволюции народа. Либералы предлагают европоцентристские определения и понимают право как меру ограничения свободы.
В последнее время авторы выделяют типы правопонимания в зависимости от политической ориентации ценностной системы права. Например, Т.М. Полякова полагает, что консервативное правопонимание в России XIX века с точки зрения онтологически интерпретированной гносеологии подвергло критике прежде всего то догматическое значение, которое в рамках естественно-правовой доктрины присваивалось рационально-правовым идеалам. Консервативная теория познания стремилась раскрыть «гносеологические возможности нерациональных форм освоения мира» мистического, эстетического и идеально-разумного познания. 
Проблемы консервативного правопонимания глубоко раскрыл в своей работе А.С. Андрейченко. По его мнению, консервативное правопонимание и правовое мышление кардинально отличаются от современной доктрины правового государства и требуют изменения современных подходов в понимании права. Автор указывает, что правопонимание не может рассматриваться исключительно с точки зрения источника права – естественного права, воли суверена или социально-правовых отношений. Выделение естественно-правового, позитивистского или социологического правопонимания – это лишь один из способов классификации – на основе определенного критерия, которым является учение об источнике права. Правопонимание представляет собой учение о праве, особый взгляд на его природу, отражающуюся на правовой политике государства. Поэтому автор считает возможным вести речь о политической ангажированности правопонимания представителей либерализма, социализма и консерватизма.
Действительно, правовая политика, рассматриваемая как политика реформ в области права и в социуме посредством права, зависит не только от правопонимания, но и от правовой идеологии. От того, в чем усматривается главная ценность – человеке, обществе, государстве, церкви, зависит соотношение других ценностей. 
Правовая политика как социокультурный феномен представляет собой деятельность государственной власти по формированию национальной правовой системы на принципах социокультурной преемственности, консерватизма и патриотизма.
Выскажем предположение о том, что именно такое понимание правовой политики соответствует национальной безопасности и государственным интересам России. Дело в том, что для любого государства первое место всегда занимали собственные национальные интересы, которые направлены на обеспечение самосохранения нации. Концепция национальной безопасности Российской Федерации устанавливает, что «национальные интересы в духовной сфере состоят в сохранении и укреплении нравственных ценностей общества, традиций патриотизма и гуманизма, культурного и научного потенциала страны». Поэтому правовая политика должна отвечать требованиям национальной безопасности и вести к сохранению национально-культурного наследия.
Между тем, по оценке многих авторов, современная российская правовая политика предлагает западные образцы правовой организации общественной жизни в качестве идеала. Исследователи обращают внимание на ту поспешность, с которой были проведены реформы. Например, И.И. Кравченко утверждает, что «если России суждено жить в правовой системе западноевропейского типа, то должно быть соблюдено, по крайней мере, одно условие: необходимо обеспечить по возможности мягкое, через какие-то промежуточные этапы, вхождение страны в правовую систему западноевропейского типа, систему, которая до сих пор ни в коей мере к российским условиям не прилагалась». По мнению исследователя, в России сегодня четко определилось два пути развития правовой идеологии: классически либеральный и возрождение традиционных форм российской государственности и правопорядка.
Классический либеральный образ правовой политики и правового развития российского общества является, по сути, продуктом евро-американской правовой культуры, результатом европейского опыта государственно-правового развития. Ю.А. Ляхов в связи с этим справедливо отмечает: «Обращение к достижениям других стран должно быть критическим, глубоким, учитывать наши национальные особенности, политико-правовую самобытность российского общества...» Р.А. Базаров указывает, что если вести речь о соответствии национального права (в части прав человека) с международным, то требуется «не слепое, в некоторой степени холопское, подражание западноевропейским, американским системам, а возрождение и совершенствование отечественного опыта» с учетом самобытности, менталитета и объективных условий российского общества.
Представители отраслевых юридических дисциплин отмечают запаздывание российского права в деле защиты национальной культуры. В.В. Кулыгин обращает внимание на культурную отсталость отечественного уголовного законодательства. Здесь имеется в виду комплексный, адекватный ответ на вызов, который несут угрозу российскому обществу процессы глобализации и интернационализации преступности: распространение наркомании и ВИЧ-инфекции, подрыв генофонда в результате вывоза молодых женщин и девушек за границу в целях сексуальной эксплуатации, агрессия порноиндустрии, в том числе детской; посягательства на культурное достояние народов России.
Опасность преступлений последней категории состоит не только и не столько в размере причиненного материального ущерба, сколько в том, что утрата исторического и культурного наследия способна вызвать амнезию у целой нации, потерю вектора исторического развития, отмечает В.В. Кулыгин. Той же позиции придерживается и Т.Р. Сабитов, утверждающий, что «потеря всего лишь одного памятника истории и культуры может привести к серьезным проблемам в осмыслении истории государства». К сожалению, наша страна в результате войн, восстаний, революций, катастроф и преступлений уже утратила значительную часть своего исторического и культурного наследия. И именно это обстоятельство во многом позволяет некоторым авторам, таким, например, как Р. Пайпс и З. Бжезинский, выдвигать тезисы о культурно-правовой отсталости России. В этом контексте уголовно-правовая охрана культурных ценностей является задачей не только юридической, но и идеологической.
Сегодня в России официальное право пресыщено ценностями и идеями философии Нового времени и Просвещения с его постулатами свободы, индивидуализма, нравственного самоопределения и т.п. Западноевропейский культурный контекст, породивший эту философию, отсутствует в России, что приводит к распространению “неофициального”, или “теневого” права, опирающегося на философию “выживания”, уродливо сочетающую национальные традиции и новые, неправильно понятые, точнее понятые в соответствии с нашим контекстом, либеральные ценности.
Между тем правовая доктрина является с философской точки зрения источником права наряду с обычаями и традициями народа. С точки зрения исторической школы права, ученые-юристы должны распознавать лежащее в глубинах народного духа право.
Право должно защищать культуру и традиции общества, а не разрушать их. Принцип защиты национальной культуры находит свое подтверждение во многих международных и внутригосударственных нормативных актах. Конституцией Российской Федерации провозглашен принцип равноправия народов, проживающих на территории России, сущность которого выражается в недискриминации какого-либо народа по этническому признаку и предоставлении различных прав в равной мере всем народам, населяющим страну. О культуре государствообразующей русской нации в Конституции не прописано, тогда как она нуждается в защите не меньше, чем национальные культуры этнических меньшинств.
Как известно, фактически действительного равенства между народами не существует в силу ряда причин экономического, культурного и иного характера, поэтому обеспечение Российской Федерацией защиты прав народов, находящихся в численном меньшинстве по отношению к большинству населения государства, и предоставление этим народам дополнительных гарантий входит в число ее непосредственных обязанностей, закрепленных в Конституции РФ, иных федеральных правовых актах, а также в международных договорах, где Россия является одной из сторон, – Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, Международном пакте о гражданских и политических правах, Рамочной конвенции о защите национальных меньшинств и других. Подобная защита согласно указанным нормативным актам должна осуществляться посредством сохранения и защиты самобытности народов и основных элементов этой самобытности – религии, языка, традиций, а также посредством обеспечения гражданских, политических, социальных, экономических и культурных прав лиц, принадлежащих к народам, представляющим собой национальные меньшинства. Однако русской нации в такой защите отказано, так как ее культура не является культурой меньшинства. 
Дело в том, что принцип защиты национальной культуры не возводился ранее в ранг государственной политики, на наш взгляд, потому, что угрозы в многонациональных государствах могли исходить лишь от правительства правящей нации. Отсюда международное право ввело ряд барьеров для культурно-языковой дискриминации. Вместе с тем в эпоху информационного общества угрозы культуре и языку этнических сообществ проистекают не столько от властей национальных государств, сколько от культурно-информационной глобализации. И государство должно уже вооружиться совсем другими институтами защиты национальной культуры, сформировав позицию государства по отношению к угрозам и вызовам глобализма.
Для того чтобы разработать доктрину правовой культуры, соответствующую российской культуре, прежде всего необходимо рассмотреть понятия «культура», «национальная культура», «этническая культура», «русская культура». 
Анализ явлений национальной культуры, правовой культуры, культуры в целом представляет собой достаточно сложный процесс, поскольку культура – это настолько многообразный феномен, что практически любая попытка дать его универсальную дефиницию заведомо вызывает множество обоснованных возражений. Еще в XVIII веке немецкий философ И. Гердер отмечал, что «нет ничего менее определенного, чем это слово – “культура”». К сожалению, более чем два столетия спустя мы должны признать, что «сегодня в сфере гуманитарных наук, наверное, трудно найти явление, которое породило бы такое обилие самых противоречивых толкований и концепций, как культура». Действительно, по подсчетам некоторых авторов, в литературе можно обнаружить до нескольких сотен определений культуры, причем число их постоянно растет.
Для того чтобы не изменять предмет нашего исследования, оставим в стороне вопрос об определении культуры, выделив предельно общее в понимании данного явления среди представителей различных концепций и парадигм, соглашающихся в том, что культура – характеристика или способ жизнедеятельности человека, обозначения специфики человеческой совместной жизни. Научное, а не обыденное понимание термина «культура» чаще всего связано с этнонациональным контекстом, рассмотрением особых черт и характера народов. Именно так понимали культуру уже в XVIII столетии Дж. Вико, И. Гардер, Ш. Монтескье. Как отмечает Э.А. Орлова: «В этот период волна географической экспансии, как неоднократно бывало и прежде в истории, привела к обострению интереса людей к сравнению собственных культурных ценностей, стереотипов, образа жизни с теми, что свойственны другим странам».
Современное понимание культуры связано с концентрацией внимания на ее надбиологическом и надприродном характере. А.Я. Флиер, например, определяет культуру как «совокупность искусственных порядков и объектов, созданных людьми в дополнение к природным, заученных форм человеческого поведения и деятельности, обретенных знаний, образов самопознания и символических обозначений окружающего мира». В данном случае совершенно четко прослеживается акцент на окружающем человека мире природы.
Для изучения социокультурных аспектов правовой политики крайне важен анализ ценностно-нормативных аспектов культуры. К примеру, в одном из определений указывается, что к явлениям культуры относится и «совокупность социальных норм, законов, обычаев, традиций». Культура раскрывает свое содержание через систему норм, ценностей, символов, идей и знаний, получающих выражение в системе морали и права. Максимально акцентирован нормативный характер культуры у Ю.М. Лотмана и Б.А. Успенского, толкующих ее как «ненасильственную память коллектива, выражающуюся в определенной системе запретов и предписаний».
Нормативное понимание культуры доминирует и в западной социофилософии. Например, американский антрополог Э. Таткор полагает, что культура «в широком этнографическом смысле слагается в своем целом из знаний, верований, искусства, нравственности, законов, обычаев и привычек, усвоенных человеком как членом общества». Во всех приведенных интерпретациях право как соционормативный регулятор включается в понятие культуры. Следует согласиться с тем, что культура является своего рода средой действия права, «системой координат», в рамках которой право формируется и действует. 
В.С. Степин подчеркивает первенствующее значение культуры по отношению ко всем сферам человеческой жизни и трактует ее как «систему исторически развивающихся надбиологических программ человеческой жизнедеятельности.., обеспечивающих воспроизводство и изменение социальной жизни во всех ее основных проявлениях». Таким образом, справедливо обращается внимание на то, что именно культура – сфера человеческого сознания, творений его духа – обеспечивает функцию воспроизводства социальной жизни.
В определении культуры, данном этнологами Ю.В. Арутюняном, 
Л.М. Дробижевой и другими, содержится указание на связь поколений: культура рассматривается как «материальные и нематериальные продукты человеческой деятельности, ценности, идеи, признанные способы поведения, объективированные и принятые в общностях (группах), передаваемые из поколения в поколение». В социально-антропологическом толковании, предложенном К. Клакхоном, также отмечается связь людей и поколений: «... под “культурой” антропология понимает целостный образ жизни людей, социальное наследство, которое индивид получает от своей группы».
Таким образом, понятие «культура» является синонимичным по смыслу категории «цивилизация». Данную точку зрения разделял А. Тойнби и другие крупнейшие ученые с мировым именем. Примером может служить определение В. Виндельбанда: «Под культурой мы в конченом счете понимаем не что иное, как совокупность всего того, что человеческое сознание, в силу присущей ему разумности, вырабатывает из данного ему материала».
Мы считаем, что культура каждого этноса характеризуется особым упорядочиванием ценностей материального и духовного порядка. Иерархизация, ранжирование ценностей – одна из важнейших функций культуры. Именно специфика расположения ценностей семьи, труда, личности, богатства и других показателей в качестве приоритетных отличает русских и англичан, грузин и чеченцев, татар и китайцев. И когда речь идет об этнокультурной безопасности, особое внимание должно обращаться на то, что именно иерархии ценностей наносится основное повреждение в ходе межкультурного обмена, вызывая «вавилонское столпотворение», смещение ценностей, располагающихся снизу-вверх как цель и средство.
С.А. Панарин справедливо подчеркивает, что нарушение этнокультурного воспроизводства может привести группу к таким негативным явлениям, как морально-нравственная деградация, психологическая дезориентация, распространение девиантных форм поведения, социальная маргинализация. Этнокультурный фактор выделяют многие исследователи-этнологи, зафиксировавшие катастрофические последствия в жизни северных народов из-за культурной трансформации.
В целом функции культуры в современной литературе подвергаются существенному пересмотру, так как сложные отношения культурной традиции и постмодернистской парадигмы позволяют по-новому взглянуть на роль культурной сферы общества в жизни этого общества. Наиболее полную систематизацию функций культуры предложил, по нашему мнению, 
Б.С. Ерасов, выделивший функцию производства новых норм, ценностей, значений, знаний и духовного творчества; накопления, хранения и передачи культуры; целеполагания; коммуникативную; социализирующую; игровую и ряд других. Еще один исследователь этнокультуры М.О. Мнацаканян подчеркивает, что духовная, идеологическая подсистема культуры призвана также выполнять основополагающую адаптивно-деятельностную функцию, т.е. адаптации человека и группы к природной стихии и окружающей эту группу среде, к соседям. Кроме того, культура выполняет функцию создания, укрупнения и воспроизводства социальных, прежде всего национально-этнических групп, установления их границ, а также функцию накопления, аккумуляции и передачи новым поколениям знаний, исторической памяти, настроений того или иного этноса. Этническая культура несет и выполняет защитные функции, поскольку обладает психологическим потенциалом, а также способностью защитить и национально-этническую группу, и себя как национальную культуру от ассимиляции, внешней культурной экспансии методами психологического воздействия и установления чувств и отношений солидарности, сплоченности, любви между членами группы.
Адаптивные функции культуры получили всестороннее рассмотрение в работах Э.С. Маркаряна, который полагал, что «этнические культуры представляют собой исторически выработанные способы деятельности, благодаря которым обеспечивалась и обеспечивается адаптация различных народов к условиям окружающей их природной и социальной среды».
Американский культуролог Л. Уайт выделяет следующие подсистемы культуры: технологическую (материально выраженные инструменты и техника их использования, с помощью которых осуществляется взаимодействие с природной средой); социальную, включающую отношения между людьми, соответствующие типы поведения; идеологическую, которую составляют идеи, верования, знания, выражаемые с помощью членораздельной речи и других символических форм (мифология, религия, литература и т.д.).
Таким образом, правовая политика, соответствующая признанным в Концепции национальной безопасности Российской Федерации национальным интересам в культурной и духовной сферах, заключающимся в сохранении и укреплении нравственных ценностей общества, традиций патриотизма, культурного потенциала страны, представляет собой деятельность государственной власти по формированию национальной правовой системы на принципах социокультурной преемственности, консерватизма и державности. Современная российская правовая политика предлагает западные культурные образцы правовой организации общественной жизни в качестве идеала, отличается поспешностью и не учитывает национальные особенности, политико-правовую самобытность российского общества, его культурные традиции, этническое многообразие.

2.2.	Современные национально-культурные доминанты развития правовой политики государства

Современные национально-культурные доминанты развития правовой политики 

В современной юриспруденции постепенно складывается новое направление осмысления правовых явлений и процессов, анализа правовой культуры и закономерностей ее эволюции, основанное на комплексных, междисциплинарных исследованиях. Нельзя конечно сказать, что это новый тип правопонимания (теоретико-методологический подход к пониманию права), поскольку он развивался в рамках российской юридической мысли достаточно давно, особенно в работах дореволюционных юристов. Эти парадигмальные основания  можно, с той или иной долей условности, обозначить как познание права в качестве социокультурного явления. Достаточно просто и ясно эту позицию выражает современный исследователь российской правовой ментальности А.Ю. Мордовцев, замечая, что не существует граждан вообще или абстрактного, «идеального» государства», или теоретизированных прав человека и т.п., все они формируются, существуют и развиваются в определенной правоментальной среде . Другой исследователь Е.А. Лукашева в том же ракурсе добавляет, что «возможность глобальной стандартизации прав человека исключена, поскольку она не учитывает характера той цивилизации, в которой человек воспитан, те тысячи поколений, которые адаптировали свои правила жизни к тем условиям, которые определила их окружающая природа». 
Поэтому архетипические правокультурные коды развития западного человека определяют и его стиль, установки и содержательный колорит осмысления справедливости, свободы, обязанности и т.п. Так, в рамках сравнительно-правовых исследований стало достаточно очевидным, что «на проблему прав человека определяющее влияние оказывает сложившиеся в процессе  исторического развития образ жизни, верований, система ценностей, норм, традицией и обычаев . Конечно, сама по себе эта мысль не нова (если не сказать больше!), однако, часто игнорируется в рамках теоретических рассуждений, при формулировании правовой политики государства, правотворческой и правореализационной деятельности. Отсюда стремления современных исследователей вооружить современную теорию и практику инструментарием, приемами и способами познания правовой действительности с ее национальными, правокультурными характеристиками. 
Правокультурное измерение правовых явлений и процессов становится одной из необходимых составляющих постижения права, его осмысления и действия, в контексте определенной общественной среды. Весьма перспективным в этом плане представляются исследования направленные на реконструкцию архетипических структур национальной правовой культуры, их влияние на развитие последней. Следует отметить, что в настоящих исследовательских проектах, ориентируемых на  анализ ментальных характеристик российского общества, пока достаточно мало уделяется внимания этим культурным кодам, имеющим преимущественно иррациональный характер, но оказывающие существенное влияние на правовое сознание, мышление, культуру, посредством своих проявлений.
В свете сказанного можно констатировать, что современный проект обновления отечественной правой упорядоченности общественных отношений должен быть основан на правокультурной преемственности и этнополитической адаптации властно-правовых институтов и структур. Причем преемственность не следует понимать как реконструкцию и последующее копирование конкретного государственно-правового уклада, сформированного и действующего в определенный исторический период, скорее она должна мыслиться как сохранение национальных достижений в сфере политико-правовой организации, самобытных способов и форм властно-правовой организации социума, учитывающая позитивный юридико-политический опыт на всех этапах национально-политической эволюции отечественной государственности, в том числе и достижений советской цивилизации. В данном аспекте стоит учитывать, что в период трансформационных процессов правовая культура, право не только не отмирают, а, наоборот, становятся богаче по содержанию, обозначают вектор дальнейшего развития, проявляют определенную пластичность, гибкость. В правой культуре в переходный период происходят определенные изменения, но они не влекут его к гибели. Поэтому необходимо, с нашей точки зрения, учитывать содержательную связь, логику преемственности политико-правовых институтов и структур в цепочке этапов национальной истории, исходить из целостности развития правовой культуры российского общества, несмотря на все неожиданные повороты и исторические трансформации отечественной системы государственной власти и правовой системы. Неслучайно, об этом свидетельствуют социологические исследования последнего десятилетия, и то, что конструирование «правовойсвязанности» исключительно по западноевропейскому аксиологическому и институциональному проекту не способствовало формированию стабильной упорядоченности общественных отношения, а напротив, привело к конфликтогенности традиционных и модернистских оснований последнего, к  социально-политическому расколу в обществе, в сознании россиян. 
В этом плане перспективность развития правовой культуры российского общества, восстановление режима законности и эффективности правовых институтов зависят, по нашему мнению, от этнополитического и правокультурного синтеза, сочетающего правокультурные доминанты, национальные ценности, традиции и общемировые достижения. Например, по данным социологических исследований, проводимых с 1993 по 2003 гг., национальным сознанием были усвоены некоторые (согласующиеся с правоментальной средой) демократические ценности. Однако «их усвоение было не всегда равномерным: одни ценности оказывались лучше приспособлены к национальной политической культуре (например, свобода и законопослушность), тогда как вес других (активизма, индивидуальной автономии) за последние годы серьезно снизился». Очевидно сегодня то, продолжают исследователи, что «в российской политике действуют закономерности, парадоксальным образом приводящие к становлению демократических ценностей и институтов через традиционные психологические механизмы». 
Симптоматичны для юриспруденции слова и Е.В. Спекторского, указывающие на невнимание юристов к онтологическим основаниям права, историко-культурной обусловленности юридического мышления и практики. Так, он отмечает, что «юристам кажется, что они знают, с какой реальностью они имеют дело, только до тех пор, пока их об этом не спросят. Если же их спросят, то им уже приходится или самим спрашивать и недоумевать, или же по необходимости решать один из труднейших вопросов теории познания» . Вспомним и известную формулу Н.М. Карамзина, ставшей «судьбоносной» для всей эволюции российской правовой системы: «Законы народа должны быть извлечены из его собственных понятий, нравов, обыкновений, местных обстоятельств… Русское право также имеет свои начала, как и Римское; определите их, и вы дадите нам систему законов». Справедливы, в этом контексте, слова Ю.С. Пивоварова, что данная формула должна стать ключевой в современной правовой политики российского государства, «иначе своего государства и общества ей (России – авт.) никогда не построить. И пока мы не “определим” “начала” русского права, у нас никогда не будет эффективной и адекватной “системы законов”. Сделав же это, мы покончим с господствующим заблуждением якобы неправовой по сути природы России. Это заблуждение губительно для отечественной истории, поскольку, с одной стороны. Несет в наши души правовой нигилизм, а, с другой – открывает возможность для любого иного регулятора социальных отношений. Будь то деспотия или чуждые русской культуре заимствованные юридические нормы. Все это лишь заменители, уродующие народный организм… (курсив – авт.)».
Действительно, следует согласиться с И.А. Исаевым, что как право, так и государство (и, прежде всего, государственность как качественная характеристика политико-правового бытия нации) «могу жить только в конкретной среде, вне ее они превращаются в фантомы, абстракции. Только растворенные в религиозной или социальной традиции, нравственные и правовые идеалы имеют определенный смысл; утратив эту среду, они исчезают, выдыхаются». Поэтому с очевидностью следует утверждать, что нивелирование архетипических структур (правокультурных кодов и доминант развития), порождаемых на их основе правовых обычаев и традиций, форм и типов социально-правового взаимодействия в системе личность – общество – государство, приводит к тому, что юридическая теория превращается в «сухой остаток» в виде абстрактных понятий, а правовая политика теряет ориентиры своего развития, адекватных механизмов властно-правовой регуляции общественных процессов. Мысль, высказанная еще в рамках исторической школы права о том, что отдельная норма и механизм ее реализации вырастает из конкретных обычаев и традиций, практик и идей, имеет собственную среду обитания и собственную судьбу (социальную, функциональную и т.д.); а право как часть конкретной национальной культуры может быть понято только в процессе развития и становления, актуально и по сию пору, особенно для отечественного транзитивного состояния государства и права.  
Видеть в правовой реальности лишь рациональную организацию, не учитывать ее принципиальной нераскрываемости с помощью формально-логических процедур, значит видеть в правовой политике и в самом праве только внешнее проявление, «отворачиваться» от глубинных правовых явлений и процессов. С нашей точки зрения в современном конституционном государстве, к коим с некоторых пор относит себя постсоветская Россия, государственно-правовая идеология (выраженная соответственно в Основном законе) должна стремиться к «кодификации» социально значимых идей, идеалов, национально-культурных доминант и проч., формализовать и узаконить их. Кроме того, осуществлять защиту традиционных факторов и институтов, влияющих на развитие отечественного государственно-правового пространства и, прежде всего, особого статуса Православной религии, обеспечивать (организационно, экономически и юридически) интересы не только личности, но и интересы общества как социокультурной целостности, а также геополитические интересы русского народа. Это предполагает отказ на конституционном уровне, главным образом, от плюралистичности идеологий и религий (путем фиксации особого статуса традиционных религий и национально-культурных институтов), а также верховенства интересов индивида (по сути дела абстрактных и неточных в организационно-юридическом плане) над интересами общества и государства. Сформировать в этом плане институционально-правовые механизмы для интеграции и фиксации баланса жизненно важных интересов личности, общества, государства. Акцентуация и ориентирование правовой политики лишь на полном и всестороннем обеспечении каких-либо одних интересов приводит, как это показала юридико-политическая практика современного российского государства, к явным перекосам в общественном развитии, к формированию потенциально конфликтогенных условий во взаимодействии между отдельной личностью, государством и обществом. 
Итак, выделим на основании выше обозначенных положений и выводов основные национальные доминанты развития правовой культуры, определяющие ее неповторимость и устойчивость, обеспечивающие поступательное развитие стиля правового мышления и юридического быта нации. 
1. Социально-функциональное понимание права собственности, отражает архетипическое отношение к Матери-Земле как к сакральной субстанции, которая вообще выводится из сферы частноправовых отношений. В русской правовой культуре, в национальных духовно-нравственных доминантах, не исторически не сложилось социально-правовое и религиозно-нравственное обоснование принципа частной собственности. Для русского мировоззрения, как это еще отмечал С.Л. Франк, «право частной собственности не имеет непосредственного морального основания в конечном счете потому, что никакое вообще человеческое право (в субъективном смысле) не имеет первичной, имманентной силы. Смысл человеческой жизни не может заключаться в эгоизме, в отъединении от других, в защите своих личных интересов, оно заключается только в служении Богу и людям» . Как справедливо полагает Н.Н. Алексеев: «логические последствия этих воззрений не получили строй научной формулировки, в которую были облечены на Западе в результате тысячелетнего развития взгляды римского права». Поэтому «придать этим воззрениям научную форму выражения – полагает Н.Н. Алексеев – составляет почетную задачу будущей нашей науки».
Так, например, «Русскому народу чужд взгляд, что если вещь не принадлежит обрабатывающему, то труд этого последнего служит для него не основанием права собственности, а обусловливает только вознаграждение, вытекающее не из труда, а из юридической сделки между собственником вещи и работником. Правосознание русского народа так высоко ценит труд, что склонно считать рабочего как бы собственником в известной доле обработанного им чужого материала. Это еще не есть социалистическое “право на полученный продукт”… Другими словами, если капитализм отрицает самостоятельное юридическое значение труда, то социализм склонен отрицать самостоятельное юридическое  значение капитала и организации способностей». Поэтому для русского правового мышления, отмечает он характерна система «ни капитализм, ни социализм», а «государственно-частная система хозяйствования» должна найти синтез между этими двумя крайностями и на этом синтезе построить законодательство о приобретении права собственности на обработанную материю.
Поэтому формирование системы управления национальной собственностью, как показал в своем исследовании А.А. Лепехин, должно осуществляться на основе нравственных императивов. Правовая политика в отношении института собственности, всего комплекса имущественных отношений должна корректироваться в соответствии духовно-нравственными основами социума, нормами социальной этики, ценностно-рациональными императивами. В свою очередь процесс использование публично-правовой собственности должен отвечать целям достижения общественно значимых результатов, удовлетворению социальных прав и потребностей граждан.
2. Одна из ведущих доминант развития правовой культур является архетипическая модель симфонического взаимодействия и взаимного социально-правового служения в системе личность-общество-государство. В этой модели главный упор делается не на разделение властей, не на противопоставление различных политических полюсов и правовых статусов личности – гражданского общества – органов государства, а, напротив, предполагает взаимное общежитие, взаимодействие по поводу решения общенациональных (внутренних и внешних) задач. 
Например, К.Д. Кавелин, либерал по своим научным взглядам, обосновывал: органичным, должным для русского правового мышления является то, что русский народ «убежден судьбою от принципов римских, уже и теперь не знает сословных разделений»; народ – «как нельзя более веротерпимый и стремящийся к осуществлению своего исторического идеала не в грубой конституционной борьбе большинства с меньшинством, но в общинном единогласии». Этот народ никогда «не пойдет ни за дворянством, ни за буржуазией». 
Отсюда вытекает два взаимосвязанных принципов социально-правового взаимодействия в системе личность-общество государство:
- принцип правообязаности. Данный принцип получил свое научное развитие в психологической теории Л.И. Петражицкого и евразийской политико-правовой доктрине. В них утверждалось существование двух видов правового регулирования: системы лично-свободного права, основой которого служит управление человеческим поведением через “децентрализацию” власти, автономизацию личности, корпораций, самоуправление и т.д., и системы так называемого “права социального служения” или “централизованный” правовой системы. Как было уже отмечено ранее, первый вид правовых отношений между властью и народом в мировой истории наиболее полное воплощение получил в ново-временной и новейший период развития государств Западной Европы и Северной Америки. Н.Н. Алексеев называет его не иначе, как “механическим многосторонним правоотношением” с положительными обязанностями у обеих сторон. Он противопоставляет механической, внешней связи между правами и обязанностями органическую, внутреннюю связь. В диалоге государственной власти, социума и индивида, взятом в контексте отечественной правовой культуры, обнаруживается не сочетание (сопряженность, противопоставление) прав и обязанностей его субъектов, а именно слияние последних в одно целое – общий модус (меру, образ, способ) у каждой из сторон данного правоотношения. «Внутреннее, органическое сочетание прав и обязанностей. В нем право, так сказать, пропитывается обязанностью и обязанность правом. На место отдельного от обязанности права и отдельной от права обязанности получается то, что можно было лучше всего назвать русским словом правообязанность».
Русская правовая культура исторически основана на «правообязаности» – результате подобного слияния прав и обязанностей: «Правообязанное государство» – это общественный идеал, в полной мере отвечающий архетипическим, правокультурным основам российского социума, содержанию национальному типу понимания права и иным архитектоническим структурам. Попытка же приобретения «для себя» каких-либо особых прав или привилегий в рамках модели организации национального социально-правового пространства в соответствии с принципами “социального служения” может быть обоснованна, но только с весьма серьезными оговорками, да и то исключительно при несении особо сложных общественных повинностей, выполнении некого значимого долга.
- принцип тягловое служение. В отличие от западноевропейской традиции каждое сословие, класс, группа отличались друг от друга объемом и типом повинностей и свобод, прав и обязанностей, то в российской культурной традиции ставился акцент в социальном взаимодействии исключительно на повинности и обязанности. Следовательно, резюмирует это обстоятельство Ю.С. Пивоваров, проблематика автономии индивида, его экономической, политической и духовной индивидуализации, идея прав человека и приватности, частной собственности возникнуть в этой культурной среде не могла. Не может она развиться адекватно и сегодня, противореча архетипическим слоям национальной правовой культуры. Эта идея прав человека, приватности и частной собственности не может покорить многовековое стремление русского народа «соблюсти изначальную истину. Покорить человеческую волю, человеческое “самочинение” религиозно-государственной правде» - отмечал по этому поводу русский правовед и евразиец М. Шахмотов.  
Причем противопоставление сильное государство – слабое общество характерно не для русского правосознания, а для западной либерально-демократической традиции, когда в политико-правовой жизни общества выделяются два самостоятельных центра (полюса) – гражданское общество и государство. Либеральная концепция взаимодействия последних сводится к тому, что гражданское общество отгораживается «частоколом» естественных (неотчуждаемых) прав от государства. В рамках этого политического союза (основанного на естественно-правовом договоре) государство (государственная власть) выступает только в роли охранителя («ночного сторожа») и независимого арбитра. Поэтому политически очевидно для западной логики, что преобладание государства над обществом, т.е. одного центра социально-политической жизни над другим, приводит к ослаблению самого общества. В свою очередь усиление гражданского общества, его политической и правовой активности посредством созданных им же институтов, ведет к ослаблению претензий государства и подчинению его социальным нуждам. 
В отечественной традиции сильное государство, как правило, связывается с сильной народностью, когда государственная власть и народ соединяются в некотором единстве, не противопоставляются друг другу, а основываются друг на друге: «сильная государственность, – писал по этому поводу И.А. Ильин, – означает, прежде всего, сильную народность, и наоборот». Так, например, резкое ослабление государства в 90-х годах, вызванное сменой элит, трансформацией советской институциональной системы властвования и переориентация на либерально-демократические «рельсы» институционально-правового развития, в конечном итоге, привели и к ослаблению самого общества, резкому снижению политической и гражданской активности, к небывалому росту преступности и т.п.  
Поэтому, отмечает Н.Н. Алексеев, гарантийное государство, построенное на принципах положительных правовых обязанностей и тяглового несения социальной службы, «обеспечивает осуществление некоторых постоянных целей и задач, что оно является государством с положительной миссией. Гарантийное государство противопоставляется, следовательно, государству релятивистическому, не ставящему перед собой никаких положительных целей, не имеющему никакой постоянной  программы, не руководящемуся никакими стабилизованными принципами… в нем обеспечивается проведение в жизнь некоторых положительных социальных принципов, некоторой стабилизированной социально-политической программы, которая может рассчитывать на всеобщее признание со стороны людей весьма различных философских, научных и религиозных убеждений» .
Такая юридико-политическая организация основывается на нравственно-правовых и духовных основах, утверждает «правду», как необходимый нравственный идеал и критерий оценки политико-правовой действительности. В нем утверждается «истинная» духовно-нравственная свобода личности, ибо «право есть та область духовно-нравственной жизни человека, которая имеет дело с тем, что человек “свободно может” и к чему он насильственно не принужден». В этом смысле, отмечает Н.Н. Алексеев, справедливым является то, что изданный закон государственной властью, содержит, кроме юридической обязанности, также нравственное обязательство его исполнять, «является так сказать, всенародно произнесенной клятвой». В этом смысле гарантийное государство чувство законности, пронизывающее все государство, «оно есть одно из моральных чувств, и те государства, в которых это чувство наиболее развито, можно называть государствами гарантийными». В свою очередь, «стремление к наибольшему обеспечению гарантийного порядка составляет последнюю необходимую черту того государственного строя, который мы называем совершенным» . Справедливо в этом смысле отмечает А.Ю. Мордовцев, когда пишет, что «гарантийность означает такое государство, в котором гарантируются режим не формальной, а материальной законности, права общества и человека на духовное развитие, свободу, социально-экономические права и др.» 
3. Одной из ведущих доминант является также превалирование внутренней социально-правовой организации над внешним юридическим кодированием общественных отношений. Традиционно, начиная с идейно-правового противостояния иосифлян и нестяжателей, это выражалось в стремлении построение государство правды, направленного на спасение душ подданных, защиты духовно-нравственного облика, чистоты православной веры. Как справедливо отмечал евразиец М Шахматов «государство правды» это институциональная организация не отношений не через внешнее, формально-юридическое начало, но через внутреннее – «внутри нас есть».
В отличие, например, от протестантской этики и в целом западного утилитарного и целе-рационального отношения к свободе в отечественном мироощущении и стереотипах поведения свобода и добро связаны с усилиями и трудом, прежде всего, человеческого духа. Соответственно, это обстоятельство существенную роль играло и на формирование нормативной организации общества. В западноевропейской традиции с целью обеспечения утилитарной свободы индивида, в том числе регуляции целе-рациональной деятельности между ними (эгоистической по своей природе, как это отмечал М.Вебер) устанавливались внешние нормативные рамки социального взаимодействия. Отсюда и безусловная ценность права, как внешнего абстрактно-нормативного регулятора, скрепляющего индивидуализированных субъектов в единое целое (социально-правовое состояние), обеспечивающего свободную реализации своих (частных, экономических, духовно приватных) интересов и потребностей, в том числе и защиту частной собственности. 
В свою очередь, в отечественном правосознании превалировали стереотипы всеединства, когнитивные установки общности (соборности), психологические предрасположенности к духовности, где свода индивида связывалась не с индивидуализацией, а с гармоничным сочетанием духа и общинности. В русской традиции свобода человеческого духа имела не экономическое и политическое измерения, а напротив, духовное, она выражалась в духовных связях (не в отстранении, а именно в связанности!) с землей (Матерь-Земля), общиной (соборное мироощущение, общинное измерение ценностей), духом предков (устойчивый стереотип русского мышления к традиционности, к авторитету старого, к наследию предков и проч.).  В этой ситуации, очевидно, что в нормативной организации социального целого доминирующее значение имели духовно-нравственные регуляторы и ценности, а право занимало роль вторичную, инструментальную. Вспомним, например, известная формула В. Соловьева, что право это минимум нравственности, которое должно обеспечиваться государством. В том же ракурсе отмечает и П.И. Новгородцев, что свобода, отрицающая начала общей духовно-нравственной связи, социальной солидарности и вытекающая из этого правовая организация сообщества приводит, в конечном итоге, к самоуничтожению и разрушению основ государственной жизни, особенно в тех обществах, где традиционно свобода личности связана с внутренним, а не внешним миром человека.
Таким образом, базовые интересы личности, общества, государства формируются в ходе исторического развития государственно-правовой и этнополитической организации и отражают стремление нации к поддержанию своего единства, целостности и защищенности. В свою очередь инструментальные интересы связаны с институциональным оформлением и поддержанием этого стремления. По сути, любая нация в своих институтах выражает социокультурные и этнополитические интересы и потребности, с изменением или трансформацией которым связывается изменение и трансформация правовой системы общества в целом. С нашей точки зрения является неоправданным рассматривать право, государство или те или иные институты гражданского общества (местное самоуправление, политические партии, общественные организации, движения и т.п.) как самодостаточные субстанциональные ценности общества. Напротив, их деятельность и их интересы, имеющие общий, абстрактно-правовой и этнополитический характер, обусловлены социокультурной средой, аккумулируют, выражают и реализуют базовые архетипические доминанты, социокультурные идеалы, духовно-нравственные потребности и интересы личности, их групп и общности в целом. 
Так, можно утверждать, что в отечественной правокультурной традиции политические, государственные и правовые институты и учреждения не имели самоценного и самодостаточного статуса, как это можно наблюдать в западной политико-правовой традиции (где происходит фетишизация правовой системы), а по большому счету были ценностями вторичными, прикладными, обеспечивали репрезентацию и реализацию в социальной действительности ценностей и интересов первичного характера, таких как: социальная правда, справедливость, порядок, гармоничность, духовная и нравственная свобода и т.п. При этом эффективность государственной и правовой жизни обусловливалась верой в «Правду», социальную справедливость, т.к. уважение к «Правде» на самом деле значило намного больше, чем разумные законы (позитивное право) и рационально организованные юридические и политические институты.
Воспроизводство данного отношения к правовой организации общества, к процессу формирования системы интересов – личность, общество, государство – проявляется достаточно отчетливо и в современной политико-правовой жизни общества. Так, в сегодняшние социологические исследования фиксирует преемственно воспроизводящееся отношение к государству и праву, отражая практически неизменный пласт национального политического и правового менталитета. Так, в настоящее время «в качестве ведущих парадигм массового общественного запроса сформировалась триада – благосостояние, порядок, социальная справедливость. Эта триада занимает ведущие позиции во всех электоральных группах, и остаются практически неизменными» - делают вывод авторы аналитического доклада, посвященного социологическому исследованию национального политического и правового сознания , отмечая при этом, что правовые и государственные институты не имеют самодостаточной ценности в отечественном правосознании и получают свое социокультурное значение только в связке с данными базовыми ценностями и интересами, для воплощения которых они и создаются. Поэтому государство, в институционально-правовом плане, для современных россиян – «это, прежде всего инструмент реализации интересов общества, и именно его интересами как целого оно и должно руководствоваться в своей деятельности».
Такое прагматическое отношение к публично-правовым институтам отражает веру в недостижимость полного совершенства установленного (позитивного) права, политических и государственных учреждений. Последнее должно соответствовать социально-культурным критериям, адекватно охранять и восстанавливать правду и справедливость в социальной жизни. 
Справедливо в этом плане отмечает русский юрист Н.Н. Алексеев, считающий, что государство и право основывается на нравственно-правовых и духовных основах, утверждает «правду», как необходимый нравственный идеал и критерий оценки национальной политико-правовой действительности. В последнем утверждается «истинная» духовно-нравственная свобода личности, ибо право и государство «есть та область духовно-нравственной жизни человека, которая имеет дело с тем, что человек “свободно может” и к чему он насильственно не принужден». В этом смысле, продолжает Н.Н. Алексеев, справедливым является то, что изданный закон государственной властью, содержит, кроме юридической обязанности, также нравственное обязательство его исполнять, «является так сказать, всенародно произнесенной клятвой». Отсюда построение политико-правового режима в отечественной социокультурной традиции, опиравшейся на правокультурный принцип «первичности прав каждого народа на определенный образ жизни. На Руси это принцип воплотился в концепции соборности и соблюдался совершенно неукоснительно» . 
Этот принцип создал предпосылки для становления особой правовой организации общества, в рамках которой утверждались не только права отдельного человека, класса, слоя, но и, что более важно, права общности, социального целого. 
4. Следующая архетипическая, правокультурная доминанта национальной правовой культуры является стремление к соборному единению, общности в реализации целей, интересов, потребностей. В стереотипах поведения русский человек заложено стремление не столько к реализации каких-то индивидуальных целей, сколько сохранение культурных ценностей, духовных ориентиров, реализации традиционных форм и моделей поведения, взаимодействия. Неслучайно, большинство современных социологов фиксируют, что на уроне массового сознания сохраняются устойчивые готовности «отложить» все субъективные интересы и планы и всякие «житейские попечения» в пользу ценностно-рациональной модели поведения. 
Архетипически русский человек всегда готов к совершению героических поступков, духовно-нравственному отречению, пренебрежением «личной привлекательностью/выгодой» ради защиты своего «мира/общины», своей культуры, наследия предков, ради «настоящего дела». Справедливо в этом плане отмечает Н.М. Лебедева, что наш соотечественник такой моделью поведения устраивает не только свой собственный мир, но и преемственно воспроизводит общую конфигурацию культурных ценностей: «На самом деле он делает чрезвычайно важное дело – он “устраивает” свою социальную систему в соответствии с определенными, известными ему культурными стандартами, а в хорошо отрегулированной социальной системе его собственные дела должны устроится каким-то отчасти даже таинственным и неисповедимыми путями. Однако, совершая такие действия в пользу некоего социального целого, сам человек рассчитывать на вознаграждения не может, и обычно не рассчитывает. Главный принцип этой модели гласит: “Делай, что должно и пусть будет, что будет”. Квинтэссенцией такого способа действия является ценностный акт самопожертвования (ради сохранения ценностей культуры), которое нужно не только самому человеку (душа требует “очищения”), но и другим людям, в них он вызывает ответную волну чувств пробуждающих дремлющий архетип защиты культуры». 
Так, с точки зрения известного юриста и философа В. Кубеша существенное влияние на развитие правового порядка, юридического мышления и практики оказывают «метаюридические факторы». Поэтому с его точки зрения актуализируется исследования эмоционально-психологических основ права, которые трактуют право как «некое душевное явление, а именно: с одной стороны, индивидуальной правовой психологии как выражение индивидуальной психеи, а с другой стороны, в коллективной правовой психологии как выражение коллективной психеи». Отсюда утверждается, что исследование психологических оснований права нацелено на анализ проблем правосознания и правочувствования, а также психологической структуры вины и наказания. 
«Право – обосновывает исследователь – это такое сложное образование, которое затрагивает все измерения реального мира, хотя по существу оно относится к духовному бытию. Оно тяготеет (с естественной необходимостью) к идеальному миру, к царству идей норм». Поэтому и в анализе сущности права, специфики правовой реальности и духовно-правового взаимодействия в обществе необходимо познание права, полагает В. Кубеш, как сложного образования, где всякий гносеологический монизм не приемлем, речь, в свою очередь, должна идти «о гармоническом сочетании, творческом синтезе гносеологических и онтологических, в том числе и психологических категорий».
Таким образам, следуя теоретико-методологическим разработкам В. Кубеша, можно выделить три взаимосвязанных измерения долженствования, опосредующие развитие правовой культуры нации и существенно влияющий на выработку, основные параметры правовой политики государства. Во-первых, это долженствование в чистом, идеальном смысле, которое имеет место только в идеях социально-нормативного порядка, идеях норм. Само юридическое бытие в целом есть попытка достичь идеальной высоты этих идей-норм, которые имеют свое основание в архетипических структурах правовой культуры нации. Поэтому, полагает В. Кубеш, вся история культуры не что иное, как непрерывно возобновляющаяся и никогда не достигающая конца попытка достичь чистого бытия идей-норм. Во-вторых, это долженствование в производном смысле представляет собой уровень духовного бытия – индивидуального, группового и коллективного (массового) правового сознания. Этот аспект долженствования рождается благодаря постоянной деятельности человека как посредника между реальным миром и миром норм-идей и воплощается в сфере правопорядка, правосознания, составляя основу нормативности права и морали. В-третьих, это долженствование как простая формально-логическая категория. Используемая в юридической догматике, или как выражался Г. Кельзен и его последователи в «чистой теории права».
5. Следующая доминанта развития правовой культуры, тесно связана с предыдущей и отражает тенденцию к формированию социально-правового государства, социально ориентированной правовой системы. Так, Б.А. Кистяковский справедливо полагал, что русское общества с его социально-общинным укладом сможет быть организовано в правовую форму и развиваться как правовое государство, только как социальное (т.е. социальное правовое государство). В российской среде отмечал он, правовое государство со временем трансформируется в «социалистическое правовое государство» или в «социально-справедливое государство», в сегодняшней терминологии – социальное правовое государство. Так, он отмечает, что «правовой строй нельзя противопоставлять социалистическому строю. Напротив, более углубленное понимание обоих приводит к выводу, что они тесно друг с другом связаны, и социалистический строй есть только более последовательно проведенный правовой строй. С другой стороны, осуществление социалистического строя возможно только тогда, когда все его учреждения получат вполне правовую формулировку». 
Идея самого правового государства, как это еще обосновывал И.Кант, заключается в том, что все в государстве подчинено праву, т.е. право господствует над всем, в том числе и над государственной властью. Однако все дело в том, что мы понимаем под правом. Если мы рассматриваем право как совокупность законов и иных нормативно-правовых актов, то тогда это позитивное право, лишенное духовных и нравственных оснований, и является исключительно властным и политически ангажированным явлением. В этом случае идея правового государства станет миражом, как это отмечал Е.Б. Пашуканис, она заслонит от народных масс факт господства класса, слоя, корпоративных, партийных интересов . В западноевропейской философско-правовой мысли, где сформировалась идея правового государства, право рассматривается как существующая еще до формально установленного закона естественно-правовая ценность. В отечественной традиции подобную категорию заменяет архетипический образ «правды». Правда, так же, как и естественное право не совпадает и не исчерпывает себя государственно установленными социально-политическими, экономическими нормами, не выражается взаимными выгодами. Также «как и естественное право в конституционной традиции, – пишет по этому поводу К.В. Арановский, – так и правда в российской культуре составляет ценность. Как и правда, естественное (должное, вечное, справедливое, разумное) право, а также естественные (неотъемлемые и неотчуждаемые) права стоят выше закона и других правовых форм». Однако, продолжает автор, «у правды шире область влияния. Она направляет или расстраивает условности, как в праве, так и в нравственности, не противопоставляя их и даже не стирая границы между нравственными и правовым. Естественное право, напротив, как бы широко его ни понимали, все же смещено к юридической стороне жизни». Кроме того, естественное право доступно рациональному оформлению и разумному, казуальному объяснению, в свою очередь, в правде превалирует не личностное содержание, а межличностное (соборное), оно более интуитивное и психическое, в силу этого не поддается полному рациональному постижению. «Обо всяком официальном акте, так или иначе затрагивающим интересы человека, россиянин имел и имеет собственное мнение, обладая даром различать правоту и законность»
6. Идеократическая доминанта отражает то, что традиционно политико-правовая активность русского человека нуждается в сильнейшей идейной поддержке. Отсутствие таковой либо плюралистическое сосуществование различных нормативно-ценностных вызывает политическую отчужденность, аномические процессы в публично-правовом взаимодействии, дезинтеграции и замкнутости различных, локальных социальных пространств. В этом плане конституционно-правовая арматура российского общества в этом контексте не адекватно архетипическим правокультурным кодам развития. Дело в том, что исторически, восстановление государственности, режима законности, активизации самоорганизационных механизмов, местного управленческого процесса (земской социально-правовой ответственности) и т.п. всегда было связано с идеократической основой публично-правовой и частноправовой жизнедеятельности. Эти идейные основы не только представляла систему координат и направления деятельности конкретного человека, социальных групп, государства в целом, но и давала силу преодолевать трудности и невзгоды в деле создания национального государства, соединяло различные силы во взаимном социально-правовом служении личности, общества, государства этим идеократическим основания политико-правовой организации.  
Очевидно, что существующие правовые ценности не равнозначны и разнохарактерны, имеют различное социокультурное и духовно-нравственное содержание и значение. Например, конкретный правовой порядок устанавливает и поддерживает посредством юридических и социально-политических институтов, механизмов и средств определенную упорядоченность, желаемое социально- правовое состояние (замиренную среду – Б.А. Кистяковский), в контексте которого взаимодействуют социальные субъекты, удовлетворяя частные и публичные интересы и потребности. Однако в этом случае социокультурной ценностью является сам порядок отношений, а конкретные правовые, социальные, политические институты и механизмы выступают лишь средством, инструментом его воплощения и поддержания, т.е. представляются в качестве ценностей второго порядка. В силу этого правовые институты и учреждения, модели и механизмы взаимодействия формируют (должны формировать!) на уровне публичного дискурса единую публично-правовую среду развития и функционирования общественных отношений, которая, в свою очередь, обеспечивает упорядоченность социальных отношений и отражает специфику и закономерности развития социокультурной системы.
К. Ситарам и Р. Когделл, подразделяя существующие ценности в обществе на первичные, вторичные, третичные и несущественные, отмечают, что под влиянием внутренних (например, изменения социально-правовых отношений, социально-экономической, политической ситуации) и внешних (влияние, например, межкультурной коммуникации) факторов могут изменяться лишь вторичные инструментальные ценности. Причем первичные ценности, по их справедливому утверждению, наиболее устойчивы и прочны при воздействии различных факторов, особо должны сохраняться при взаимодействии с ценностями других культур.
В этом контексте стоит отметить, что в отечественной правокультурной традиции правовые, в том числе политические институты и учреждения не имели самоценного и самодостаточного статуса, как наблюдается в западной политико-правовой традиции (где происходит фетишизация правовой системы), а, по большому счету, были ценностями вторичными, прикладными, обеспечивали в социальной действительности представление и реализацию ценностей первичного характера, таких как: социальная правда, справедливость, порядок, гармоничность, духовная и нравственная свобода и т.п. При этом эффективность государственной и правовой жизни обуславливалась верой в правду, в социальную справедливость, т.к. уважение к правде значило намного больше, чем разумные законы и рационально организованные юридические и политические институты.
Так, например, основываясь на теоретико-методологических разработках И.Г. Михайлова, предложившего три уровня взаимосвязи архетипа и идеала, можно выделить следующую структуру архетипической обусловленности социальных идей (порядка, справедливости, права, государства и т.п.):
- уровень креативной умозрительной активности, предполагающий ориентацию на пра-модель которая содержится в архетипических основаниях той или иной идеи, т.е. развитие пра-оригинала, лежащего в качестве источника конкретной идеи, который развивается, наполняется конкретным содержанием в творческой деятельности человека, группы, общества в целом;
- уровень эктипической умозрительной активности, отражает ориентацию на праобраз, модель, имеющие место в идеи организации тех или иных отношений, которые, так или иначе, получили свое оформление в развитии правовой культуры общества; 
-  уровень эктипической умозрительной пассивности, представляет уровень преемственного воспроизводства, рецепции, копирования тех или иных моделей организации, образов и представлений (о порядке, справедливости и т.п.), т.е. данные уровень предполагает ориентацию на производные (копию) с модели оригинала или первичной идеи, а также производные от этой идеи представления и ценности. 
По мысли немецкого юриста Г.А. Шварц-Либермана фон Валендорфа основным вопросом права, в данном (аксиологическом) контексте является реконструкция правокультурных ценностей и формулировании на их основе системной иерархии в виде конкретного правопорядка. Назначение, которого поддержание и охрана социокультурного мира и гармонии. В свою очередь основным требованием к правовой политике конкретного государства является «систематизация и охрана» ценностей, где высшей и абсолютной аксиомой институциональной активности выступает социальная справедливость, к которой постоянно должны стремиться практическая деятельность всех правовых институтов и структур. 
Следовательно, современная правовая политика государства, политико-правовая и социокультурная активность институтов гражансткого общества должны быть направлены на создание политико-правового порядка адекватного архетипическим основам (правокультурным доминантам). Сформировать «достойную оправу в виде общественного и государственного устройства, при котором наши социальные архетипы не казались бы чуждыми и нелепыми, а были бы органичны и уместны. При котором наша культура не подчинялась и не уничтожалась бы современной цивилизацией, а, наоборот, облагораживала ее». В том же ракурсе отмечает и А.Ю. Мордовцев, что относительная устойчивость и неизменность национальных архетипических структур и ментальных характеристик, а также постоянство отечественного социально-правового мировидения, фундаментальных представлений о личности, обществе, государстве, неизменность стиля правового мышления и т.п. имплицирует вопрос о стандартизующих их институтах, об гармоничности и адекватности проводимой государственной политики последним. 
Таким образом, архетипические структуры и доминанты представляют узловые характеристики национальной культуры, устойчивые мотивов развития культуры, личностного, группового и массового сознания, детерминируют творческое порождение форм социально-правового бытия и способов институционально-властной организации, обусловливающие правовую психологию и правовое поведение индивидов, медиирующие между внутренним и внешним уровнями развития правовой культуры.

2.3.	Формирование профессионально-практического понимания правопонимания в современной России

Понимание права и его применение являются двумя сторонами одного и того же процесса – осмысления права и его роли в социальной жизни. От правопонимания тех должностных лиц, которые осуществляют правоприменение, зависит не только эффективность механизма правового регулирования, государственная правовая политика, но и вся общественная жизнь. Профессиональное понимание права следует выделить и рассмотреть в качестве особого вида интеллектуальной деятельности по осмыслению права как социального явления, отношения к нему и освоения правовых норм. Профессиональное правопонимание – это не только процесс, но и результат интеллектуальной деятельности правоприменителя, который определяет впоследствии уровень правовой культуры и развивает правосознание. 
На первый взгляд, понимание права профессиональным сословием юристов обусловлено правовой доктриной. Как отмечает В.В. Лапаева, «споры о понятии права никогда не были схоластическими, оторванными от реальной социальной жизни». Правовая доктрина, основанная на том или ином понятии права, была всегда одним из важнейших источников действующего права в течение длительного периода истории, охватывающего древность, Средние века и Новое время. И в современный период доктрина, в контексте которой формулируются правовые понятия, разрабатываются методы толкования законов, восполняются правовые пробелы на основе общих принципов права, составляет, по мнению такого авторитетного специалиста, как Р. Давид, «очень важный и весьма жизненный источник права». Поэтому не следует недооценивать воздействие доктринального правопонимания на правосознание законодателя и правоприменителя, влияющее на правовое качество принимаемых ими решений, как справедливо на это обращает внимание В.В. Лапаева.
Следует иметь в виду, что не только научное правопонимание влияет на профессиональное, но, скорее наоборот, степень влияния профессиональной деятельности на правопонимание порой выше. Актуальные потребности юридической практики приводят к доминанте того или иного типа правопонимания в рамках определенной правовой системы, правовой семьи, исторической эпохи. Связь типа правопонимания с правовой практикой, прямым образом определяющей судьбы людей, приводит к постоянной научной полемике о правопонимании. 
Почему профессиональное понимание права является определяющим для развития правовой системы? Дело в том, что сколько бы конституционалисты не утверждали примат естественных прав и свобод человека и гражданина по отношению к государственным или иным идеалам, профессиональные юристы, особенно должностные лица, будут «стоять на страже» закона по принципу «суров закон, но это – закон».
Первоначально правопонимание первых юристов не было подверженным позитивистскому формализму. Так, для юристов Древнего Рима не стоял вопрос, в отличие от европейских юристов XX века: можно ли признать справедливость критерием позитивного права. Как писал Х. Ортега-и-Гассет: «Для римлян не существовало никакой другой справедливости, нежели справедливость судьи, внутриправовая справедливость». Свидетельством этому является большое количество сентенций знаменитых римских юристов, в которых справедливость должна «обнаруживаться» в каждом конкретном случае реализации права: «во всех делах, особенно же в праве, нужно помнить о справедливости», «хотя это и не по праву, но справедливость требует», «это желательно по справедливости, хотя “четкое” правовое предписание и отсутствует», «естественная справедливость предпочтительнее строгости права» и т.д. Принцип Дигест – «никому не причиняется вред осуществлением своего права» – долго служил критерием выявления «злоупотребления права» для европейских правовых систем. Знаменитое же «Dura lex sed lex» (строгий закон, но закон) принадлежит постклассическим временам, как отмечает З.М. Черниловский, и было бы несправедливо приписывать этот постулат Ульпиану (Д.40.9.12.1), «державшемуся прямопротивоположного», а именно – что «во всех делах справедливость имеет предпочтение перед строгим пониманием права». «В послеклассическую эпоху учение об aequitas выродилось», – указывает М. Бартошек.
Можно превести также в качестве примера постепенного приобретения позитивистских качеств правовым мышлением спор между двумя школами глоссаторов – госсианцами, последователями юриста Мартина, представителя первого поколения глоссаторов, и Булгара, выражавшего взгляды ортодоксальной «фаланги» Болонской школы глоссаторов. Мартин настаивал на том, что нормы должны толковаться согласно цели права – обеспечить справедливость. Его оппонент Булгар был сторонником исключительно формального толкования тех же самых законов – метод толкования, основанный на точном соблюдении буквы закона. Иными словами, первый придерживался точки зрения, согласно которой право должно быть, прежде всего, справедливым, опирался на теорию справедливого права, в то время как второй отстаивал принцип «суров закон, но это – закон», свойственный юридическому позитивизму. 
Традиция юридического позитивизма получила серьезное обоснование в XIX веке не только потому, что буржуазия была заинтересована в государственной защите своих материальных накоплений, побед и достижений в борьбе с производительными силами, но и в силу появления нового профессионального сословия – правоприменителей.
Юридический позитивизм, нормативное правопонимание, «чистая теория права» обладает важным недостатком, связанным с отсутствием ценностного измерения права. Ввиду того, что человеческий мир организован смысловым образом, а его осмысленность, смысловая организованность происходит из того, что люди, действуя со смыслом, ставят перед собой определенные цели, добиваясь их осуществления, мир формальной рациональности, связанный с частными, партикулярными целями и интересами, не способен к стабильности, поскольку их достижение приводит к утрате притягательности, побуждающей действие силы. По этой мысли утрачивается способность таких целей более отдаленно освещать перспективы человеческой жизни, что призваны делать высшие цели, которые иррациональны, так как связаны с недостижимым нравственно-религиозным идеалом спасения через собственное совершенство. Вместо этого миру предлагаются голый расчет, обездуховливание и отчуждение от человека сквозной технизацией и утилизацией. В современном рационализированном мире не остается ничего возвышенного, значимого само по себе, неразложимого на технически используемые «моменты» и элементы, что представляет собой процесс «разволшебствования мира». Причем большинство философов и социологов подчеркивают, что становление современной рациональности – продукт культурно-исторического развития западных народов, связанный с особенностями их религиозного опыта, явно обнаруживает тенденцию дойти до «последней черты», до предела формализовав и технологизировав мир. Становление общественного развития западного типа связывается с разделением, разобщением различных сфер общественной жизни, что влечет за собой их взаимное отчуждение и конфликт.
По мере углубления процесса рационализации правовой деятельности особого класса профессионально образованных людей – юристов, которые призваны вносить разумный смысл в иррациональную стихию общественной жизни посредством синтеза формы (рационализированного правотворческого регулирования) и содержания (материальных жизненных потребностей клиентов) в процессе применения правовой нормы, возникает особая логика саморазвития правовой сферы жизни общества, связанная с тем, что формальное начало начинает подавлять начало материальное, формальная рациональность стала преобладать над материальной рациональностью. Если принять за основу разграничение формальной и материальной рациональности, по М. Веберу, состоявшей в том, что средства и цель соотносятся не только с точки зрения пользы, но и с позиции соответствия высших ценностей человеческого существования как самой цели деятельности, так и применяемых для ее достижения средств, то в правовой сфере это расхождение можно фиксировать таким образом: и право, и правовая норма стали рассматриваться как цели сами по себе, безотносительно к тому, ради чего они существуют, – достижение справедливого порядка. Как утверждает К. Зейфарт: «Специфически юридическое, то есть формально рациональное, качество права, обязанное своим образованием именно профессионалам-юристам, очень скоро начало доминировать над содержательными (“материальными”) элементами правовой деятельности. В результате собственно творческий аспект деятельности юристов редуцируется и вообще утрачивает свою силу. Происходит эмпирически фиксируемое превращение юридического процесса в нечто “аналогичное производству”, где все сводится к формально-логическому подведению индивидуального под всеобщее». Иными словами, формально-рациональное начало, обязанное своим происхождением, если быть более точным, не столько творчеству юристов, как полагает К. Зейфарт, сколько самой сущности права, в котором «здоровый формализм», призванный в качестве средства обеспечить справедливость «не взирая на лица», «обернулось и заняло место цели – достижение этой справедливости». Данный феномен можно обозначить как «перерождение формальности права».
Ярким примером формализма является семейное право. Даже такое глубокое и «неразумное» чувство, как любовь, лежащая в основе нормального брака, подверглось рационализации – был сконструирован брачный контракт. Г.Д. Гриценко приводит следующий пример формализации юридической деятельности: в японском и исламском праве существуют альтернативные процедуры развода, позволяющие добиться посредством усилий судьи примирения сторон. «В обязанности судьи входит примирение сторон», – гласят многие нормативные акты. Но в западном мире судьи, как показывает практика, обычно не утруждают себя и продолжают поток «разводных постановлений».
Стремительный рост новых технологий привел к увеличению массива нормативных актов, половина из числа которых появилась в мире менее чем за тридцать последних лет. Следовательно, для их применения требуется большее количество юристов. Эта профессия стала уже массовой – со всеми далеко идущими последствиями: низким уровнем знаний, обогащением и нравственной деградацией элиты, утратой преемственности. Возникло новое понятие «джунгли законов». Правовая система сводится постепенно к машинной системе. Кроме того, специализаторство привело к дегуманизации многих отраслевых наук. Узкий специалист не способен к широкому пониманию целей правовой политики государства и места в ней той или иной отрасли, сущности и назначения правовых реформ, философскому обоснованию права. Чем больше развивается право – тем меньше становится истинного права – новый парадокс современности, о чем предупреждают антропологи. Поэтому один из самых известных мыслителей XX века Альберт Швейцер утверждал, что юристы не представляют себе живого и непосредственного понятия права, они довольствуются чисто техническим правом: «Наступило безотрадное время выхолащивания и деморализации правосознания. Мы живем в период отсутствия права. Парламенты фабрикуют противоречащие праву законы. Государства обходятся со своими подданными, нисколько не заботясь о сохранении у людей хоть какого-то ощущения права».
Таким образом, выскажем предположение, что чаще всего среди юристов-профессионалов наиболее распространенным является юридический позитивизм, или нормативное правопонимание, которое направлено на последовательное воплощение представления о праве как о «приказе суверена» и принципа законности «закон суров, но это – закон». Можно привести как положительные примеры следования этому принципу, так и отрицательные. В русской правовой традиции принцип человеколюбия доминировал над принципом законности. 
Многие ученые отмечают «пробуксовку» реформ правовой системы ввиду статичности профессионального понимания права. Как отмечает С.А. Пашин, когда дело дошло до реализации новых идей правового развития, оказалось, что приверженцев идей реформирования отечественной юстиции среди юристов не столь много. «Стало очевидным, что укорененные в профессиональном мышлении нашего сообщества представления о праве препятствуют глубокой проблематизации “социалистического правосудия” и являются основным тормозом реформ». Дело не в том, что «люди мешают реформам», а в том, что в нынешних структурах профессионального сознания нет места и форм, конституирующих современное правовое мышление. Безусловно, за последние несколько лет произошла некоторая модернизация юридического словаря: фразы типа «“права человека”, “правовое государство”, “судебная власть” вошли в обиход, стали новым идеологическим обрамлением... не только старой по сути практики, но и фактически неизменного правопонимания».
На аналогичную тему высказывается и Л.М. Карназова: «Горький опыт ошибок первых шагов судебной реформы, связанных с иллюзией, что новый закон сам по себе способен перестроить сложившиеся системы деятельности, заставил реформаторов искать новые пути и ответы на вопрос о реальных механизмах нововведений. Стало ясно, что ни смена идеологии, ни освоение новых навыков и процедур сами по себе еще не означают подлинной перестройки деятельности в сфере юстиции, поскольку в отличие от косметической перестройки реформирование касается оснований правопонимания. Они образуют базовую структуру юридического профессионализма, обладающую невероятной инерционностью и консерватизмом и конституирующую реальную деятельность, которая “не обращает внимания” на новые идеологические “украшения” и законодательные новеллы».
Предлагаемые преобразователями формы деятельности не могут быть в принципе реализованы без обеспечивающих их структур понимания. Профессиональное сознание юриста должно опираться на современное представление о праве, а поскольку его нет в отечественной традиции, формах организации российской социальной жизни, менталитете (данное обстоятельство нередко относят к препятствиям судебной реформы, но не надо забывать, что сегодня потребность в воссоздании правопонимания есть побудительная причина реформ), это должно быть компенсировано специальной мыслительной работой, позволяющей формировать новую «дисциплину ума».
Некоторые исследователи причину сложившегося положения усматривают в научном правопонимании. «Юридическая наука сегодня не удовлетворяет запросы юридической практики: она ориентирована на старую социалистическую идеологию, на неработающие в настоящее время в юридической практике идеалы естественной науки и марксистской философии, на устаревшие знания и методологию», – указывает В.М. Розин. Его оппонентом можно считать М.И. Байтина, который, напротив, проблему возрождения теории естественного права рассматривает как угрозу правосознанию юристов.
В частности, они отмечает, что споры о правопонимании должны вестись чуть ли не втайне от студентов, поскольку для них необходим позитивизм. Ученый полагает, что пришло время поставить вопрос о подготовке будущих юристов исключительно на основах нормативизма: «непонятно, как можно решать эту задачу при помощи учебников и лекций, основанных на либертарно-юридической или коммуникативной концепциях широкого понимания права, основанных на различении (а по сути – противопоставлении) права и закона, “правовых” и “неправовых” законов, что подпитывает “правовой нигилизм” и не способствует упрочению законности и правопорядка».
Думается, такой подход противоречит гуманизации права. Юридическое образование не должно вести к принижению роль закона в общественной жизни, но и отрицать культурные, ценностные и нравственные измерения права; запрещать оценку права с позиции справедливости нельзя.
В России сегодня наблюдается кризис юридического образования. Вопрос о модернизации системы юридического образования тесно связан с другим вопросом – о модели образовательной парадигмы. Выбор этой модели зависит от решения постоянной проблемы цивилизационно-культурологического характера для всех незападных обществ: самобытность – или западничество. Кроме того, подход к юридическому образованию предопределен и выбором правопонимания.
С точки зрения Йохана Ф. Брейнсмы, профессора права из Голландии, студентам-юристам необходимо в обучении пройти три этапа: «1 – от изучения юриспруденции к умению мыслить как юрист, 2 − от умения мыслить как юрист к умению учитывать социальный контекст закона и, наконец, 3 − от контекстуального мышления к умению тактично вести беседу с клиентом с позиции друга. Каждый этап имеет свою особенную концептуальную структуру и индивидуальный формат обучения».
На первом этапе необходимо перейти от заучивания норм действующего права к творческому мышлению. 
Ученый полагает, что традиционный подход к обучению, основанный на юридическом позитивизме, постепенно превращает студента в бюрократа, так как подразумеваемое при этом видение права и общества подчеркивает предписывающую, управленческую функцию закона. В таком случае закон рассматривается как инструмент политической власти, а общество представляется внешним миром, который необходимо регулировать. Именно для этого сверху спускаются приказы в форме законов-указаний или директивных инструкций.
Мы полагаем, что образование, базирующееся на позитивистском прочтении роли правоприменителя, можно назвать бюрократическим, или технократическим подходом. Ему противостоит дифференцированный подход, в рамках которого правосудие и государство разделены, а закон имеет свою зону влияния. Юрист становится вершителем правосудия, а не просто правоприменителем. Такой подход реализован в странах с англосаксонской правовой системой, в рамках которой студент изучает право в отрыве от государства.
Следует отметить, что существует явный антиэтатистский уклон в современном процессе глобализации права. Это выражается в представлении о том, что государство – помеха на пути правосудия. Вместе с тем с подобной позицией, на наш взгляд, нельзя согласиться. Социальное правовое государство – гарант справедливого принятия решения и его исполнения. При этом вполне обоснованной является точка зрения о том, что «умение выступать против злоупотреблений властей, которые имеют место везде в разной степени, должно быть неотъемлемой частью юридического образования». В то же время несколько преувеличенным видится представление Йохана Ф. Брейнсмы, считающего, что английские студенты-юристы получают лучшую подготовку в отношении права, а значит, и в отношении способности мыслить как юрист, чем студенты-юристы континентальной Европы. По его мнению, последние становятся специалистами в области государственного, или статутного права, но они менее подготовлены для принципиальной критики злоупотреблений со стороны государственной власти. Полагаем, что способность критиковать власть не связано с умением находить справедливое решение по делу. 
Второй этап рассматривается ученым в контексте сравнительного правоведения. Он справедливо указывает, что юристу необходимо научиться «мыслить в контексте», что предполагает подготовку профессионального юриста с учетом особенностей правовой культуры разных народов. 
В исследовании внешней правовой культуры (правовой культуры народа, нации) Йоханом Ф. Брейнсма было выявлено, что поддержка населением правовых норм в государствах – членах ЕС разнится в зависимости от учрежденческого или чинновничьего воплощения правовых норм. Юридические новеллы – «трансплантанты» приживаются в новом контексте, только если правовая культура страны-экспортера и страны-импортера не конфликтуют между собой. Поэтому акцент на особенностях правовой культуры собственной страны или народа особым образом настраивает студентов-юристов. В современном праве такие понятия, как «аборт», «эвтаназия», «алкоголизм», «наркомания», «проституция», «азартные игры», «порнография», зависят от национальной культуры.
Мы полагаем, что осмысление такого богатейшего по своей многомерности явления, как право, с помощью понятий, выработанных в западноевропейской политико-правовой традиции, будет всем, чем угодно, но не наукой, так как нельзя «общую теорию права» строить на основе исключительно европейской истории и отбрасывать тысячелетний опыт истории других культур, который не укладывается в прокрустово ложе представлений о праве европейской науки. Отсюда важнейшим условием юридической науки и образования являются преодоление европейского эгоцентризма, вовлечение в орбиту исследований всех возможных правовых культур.
Следует подчеркнуть, что только в случае использования в сфере юридического образования фундаментальных философских, филологических, искусствоведческих, культурологических, социологических исследований возможно создание интегративного правопонимания, и настаивает на внедрении культурологического подхода в образование. Формирование правового мышления, по его мнению, предполагает внедрение «понимающих технологий» в процесс подготовки юристов и выражается в следующих принципах юридического образования: «расширение контекста восприятия права», «понимание через применение», «разделение смысла и значения». Первый принцип связан с проникновением в юридическое образование глубокой философско-культурологической основы и преодолением сциентизации гуманитарного знания; второй – вытекает из зафиксированного в герменевтике единства понимания и применения; третий принцип связан с предыдущим – следует помнить о том, что общее значение и индивидуальный смысл представляют различные единицы человеческого общения, что предполагает развитие герменевтической культуры правоведа. Все эти положения предполагают отрицание позитивистского и специализаторского подхода к праву.
На третьем этапе студенту-юристу необходимо стать «юридически подготовленным другом». На «языке русской культуры» это означает, что юрист должен научиться взаимопониманию и состраданию к другим людям. Как отмечает Кронман: «Юрист-профессионал не только специалист в области права, но, что важнее, он также обладает практической мудростью и здравостью суждений». Именно позиция сочувствия и сострадания позволяет не допускать ошибок, вызванных подготовкой на первом и втором этапах: мыслить как бюрократ и как обыватель.
Истинный профессионал, как и «друг», абстрагируется от материальной или корыстной стороны дела. Профессиональное сознание высшего рода – сознание своего мастерства и некоторого профессионального превосходства над рутиной, которое не соизмеримо с гонораром, оно выше этого.
Для подготовки будущего юриста очень важно осознание того факта, что повседневная правовая жизнь общества складывается изнутри, а не строится извне – с помощью снисходящих предписаний. Для понимания этого необходимо обучение практическим мышлением. Между тем анализ действующего ГОС по специальности «юриспруденция», не дает представления о том, какими же практическими навыками должен обладать выпускник юридического вуза и какие из них составляют суть, основу его профессиональной подготовки. Рассматривая проблемы практической подготовки юристов, Л.А. Воскобитова отмечает, что «юридическая теория становится бесполезной, если нет умения применить ее на практике. Юридические навыки без знания теории также малополезны, потому что юрист, как правило, имеет дело с единичными юридическими ситуациями и должен уметь разбираться в нестандартной ситуации и юридически идентифицировать ее». Для широкого распространения этих клиник они должны стать обязательной частью обучения и найти отражение в государственном стандарте.
Автор справедливо подчеркивает тот факт, что специфика юридического образования заключается в единстве теоретического и практического навыков. Действительно, в юридическом мышлении знание правил не имеет никакой ценности без знания особенностей и умения их применять. Чем больше человек применяет нормы, тем лучше он в них ориентируется. Поэтому не только то обстоятельство, что как, полагает автор, соединение теоретического обучения с практической деятельностью позволяет дополнить традиционное обучение юристов и уже на студенческой скамье узнать наиболее важные профессиональные навыки и обучить их этим навыкам, но и то, что без применения нет понимания, вызывает потребность практического изучения теории. Эту возможность дает создание в вузах юридических клиник. Л.А. Воскобитова полагает, что «юридическая клиника − это прежде всего новый, нетрадиционный метод обучения студентов. Благодаря ему начинает формироваться представление о системе практических навыков, которым необходимо обучать студентов. Так, большинство юридических клиник обучают студентов навыкам получения первичной информации от клиента о его правовой проблеме (интервьюирование), консультированию клиента, проведению допросов, проведению переговоров, публичных выступлений и другим так называемым коммуникативным навыкам, без которых невозможна деятельность юриста ни в одной сфере».
На наш взгляд, с вышеизложенным можно согласиться. Однако нельзя признать точку зрения о том, что юридические клиники – это нечто новое, нетрадиционное. В дореволюционной России юридические клиники были очень широко распространены.
Как представляется, необходимо возвратиться на позиции исконного, отечественного подхода к образованию. В русском обществознании на протяжении продолжительного времени ведется спор о просвещении народа, начало которому положил спор между И.В. Киреевским и А.С. Хомяковым в статьях о характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России. 
Известный философ А.А. Корольков обращает внимание на то, что западники всегда имели о Западе поверхностное представление – «туристское», и потому «ослеплялись то превосходством Запада в науках, в философии, в модах, то пленялись западными формами образования, вплоть до сегодняшнего встраивания в хвост болонского процесса». Сегодня распространенным явлением становится отсутствие понимания самобытности, духовной особенности нашей страны – можно жить в стране и не чувствовать ее духа. 
Славянофилы тонко чувствовали особенность духа России и поэтому видели недостатки и преимущества западного просвещения и образования. После кончины И.В. Киреевского, подводя итоги его творчества, А.С. Хомяков, в частности, отметил, что «может быть, более и яснее всех уразумел он шаткость и слабость тех мысленных основ, на которых стоит все современное строение европейского просвещения». А.С. Хомякову близка была мысль И.В. Киреевского (иначе бы он ее не процитировал как строгую, глубокую): «Рассудочность и раздвоенность составляют основной характер всего западного просвещения. Цельность и разумность составляют характер того просветительского начала, которое, по милости Божией, было положено в основу нашей умственной жизни».
Русское национальное мировоззрение до его разрушения в 1917 году основывалось на православном христианском вероучении. Для него свойственны два признака: цельность и разумность, но не рассудочность и рациональность. А.С. Хомякову представлялось уместным прибегнуть к чисто русскому слову «правда», обрисовывая поклонение римлянина правовому закону, называя это поклонение «внешней правдой» и отличая ее от «внутренней правды». В действительности, только последняя и может именоваться правдой, которая, по выражению самого А.С. Хомякова, «бьет живым ключом в душе, освещая и возвышая ее».
А.С. Хомяков и И.В. Киреевский, таким образом, обратились к неисследованной области различий категорий русской духовной философии и европейского рационализма, но, обнаружив такие различия, пытались «примирить» их несоответствие друг другу; в одних случаях это проявлялось в открытии подлинного смысла понятий европейской философии (например, разума), в других же – категории русской духовной философии переносили в чужеродную почву рационализма, что относится к категории правды. Дело в том, что европейским языкам не известен сокровенно русский смысл правды, они вполне обходятся одним словом для обозначения и научной истины, и тех духовных, нравственных исканий, которые в России называются правдой, правдоискательством, правдолюбием и зачастую оказываются не исканиями, а терзаниями, мучительным приближением к высшей нравственной планке жизни, непостижимой интеллектом, поскольку правда – это истина души, стремящейся к божественной истине. «Русской земле, – писал А.С. Хомяков, – была чужда идея какой бы то ни было отвлеченной правды, не истекающей из правды христианской, или идея правды, противоречащая чувству любви».
И. Кант раскрыл односторонность рассудка, заключающуюся в гипертрофии аналитической способности мышления, расчленяющей предмет на части, опирающейся на универсальность формальной логики с ее запретом противоречий в высказываниях. Разум, согласно И. Канту, преодолевает односторонность рассудка, ему подвластно синтетическое объединение антиномичных утверждений и суждений. Для Г.В.Ф. Гегеля такая способность разума выступала в качестве основания диалектического единства противоположностей. А.А. Корольков полагает, что исходной точкой размышлений А.С. Хомякова и И.В. Киреевского о рассудочности западного просвещения стали те смыслы, которые были вложены в категории «рассудок» и «разум» немецкими философами. Однако русские мыслители не были удовлетворены спекулятивной школой философствования, и разум у них выступил характеристикой не столько высших форм теоретической мысли, умеющей снять противоречие в высшем категориальном синтезе, сколько характеристикой гармонии и цельности бытия человека, народа высшим смыслом которого стало духовное совершенство. 
Современная педагогика отличается «рассудочностью, стремлением превратиться в науку, будто не с воспитанием и образованием человека, будущего художника, музыканта, писателя, строителя имеет она дело, а со сложной информационной машиной, которую надо зарядить алгоритмами, тестами, задачами», – отмечает А.А. Корольков. Отдельный человек и народ становятся в своем развитии кем-либо не благодаря науке, а благодаря вере в идеалы; движение к совершенству невозможно без веры в совершенство.
В образовательной и правовоспитательной политике государства следует учитывать, что критика идей правового государства в русской антизападнической, консервативной традиции не имеет никакого отношения к правовому нигилизму и скептицизму. «Не право отрицали славянофилы, а формализацию права, его опустошение, безразличие к духовным традициям народа, то есть к субъекту права», – справедливо отмечает А.А. Корольков.
Путь избавления от эгоизма и взаимной ненависти славянофилы видели не в еще лучшем освоении и изучении юридических законов, а на путях нравственных, духовных, достигаемых совершенствованием духовного просвещения. Без нравственного закона человек вовсе не может стать человеком. При этом критическое отношение А.С. Хомякова к рационализму и формалистической юриспруденции не означало его склонности к иррационализму и бесправию.
Полупросвещение, по мнению А.А. Королькова, можно выразить словами А.С. Пушкина: это – «невежественное презрение ко всему прошедшему; слабоумное изумление перед своим веком; слепое пристрастие к новизне; частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему». Исследователь обращает внимание на то, что «в модернизации есть все, что являет собой полупросвещенность – презрение ко всему прошедшему; изумление перед своим веком, с его инновациями, информационными революциями; и слепое пристрастие к новизне; и неспособность постигнуть целостность преемственного становления культуры, цепляние за частное в культуре, провозглашаемое общечеловеческим».
А.А. Корольковым проведено различие между модернизацией и модернизмом. Модернизация, в отличие от модернизма, по его мнению, не может отворачиваться от классических моделей, культуры как культа духовных ценностей, культа традиций: «… изучают менеджмент, деловые игры, маркетинг, но не озабочены невежеством в собственной национальной культуре, в культуре духовной, нравственной».
Таким образом, унификация юридического образования по европейскому стандарту не будет способствовать формированию профессионального культурно-антропологического понимания права. «Унификация образования возможна и необходима там, где возможен равный базовый профессионализм, но унификация образования невозможна и противопоказана там, где имеется уникальность школ, научных направлений, где речь идет о подготовке в сферах национальной культуры». Унификация отечественной системы подготовки способна уничтожить ростки плюралистического видения мира, культурно-нравственного возрождения России. Условиями модернизации могут быть информатизация и технический прогресс, но не презрение к собственным традициям и культуре.

РАЗДЕЛ 3. СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ И НАПРАВЛЕНИЯ РАЗВИТИЯ ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА 

Глава 1. ПРОЦЕССЫ ГЛОБАЛИЗАЦИИ И ПРАВОВАЯ ПОЛИТИКА РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА

1.1.	Универсализация понимания права в процессах глобализации

Общественная мысль в целом и юридическая наука в частности в конце XX века столкнулась с новым для себя процессом глобализации. Для юриспруденции последний, на наш взгляд, прежде всего связан с универсализацией и унификацией правовых укладов. Как подчеркивается в литературных источниках, процессы глобализации затронули самые удаленные уголки планеты и вряд ли остались регионы, в которых ничего не слышали о “правах человека”, о правовом государстве, международных структурах правосудия, демократических свободах и т.д. Даже если люди в этих регионах не желают ничего знать об этих ценностях, жесткая, а зачастую и агрессивная политика некоторых западных стран последовательно ведет к распространению своих идеалов.
Категорию «глобализация» (от англ. global – мировой, всемирный) впервые употребил в описании мировой экономики американский экономист Т. Левитт в статье, опубликованной в газете «Гарвард бизнес ревю» в 1983 году. Под этим термином он понимал «процесс слияния рынков отдельных благ, выпускаемых крупными транснациональными и многонациональными корпорациями». Более широкое значение этому понятию придал японский экономист К. Омэ, консультант Гарвардской школы бизнеса, в своей книге «Мир без границ» (1990), в которой выделил пять основных направлений глобализации: финансовую глобализацию, становление глобальных многонациональных корпораций, регионализацию экономики, интенсификацию мировой торговли, тенденцию к конвергенции.
Существуют различные определения глобализации, разные подходы к пониманию ее аспектов и сфер, а также оценки того, насколько она является универсальной и всеобъемлющей тенденцией мирового развития. Глобализация – это не только интернационализация связей, но и создание общемировой целостности, где каждый элемент целого превращается в орган этого глобального организма.
Как представляется, все определения глобализации можно дифференцировать на следующие группы:
1) глобализация как постоянно протекающий стадиальный исторический процесс;
2) глобализация как гомогенизация и универсализация мира, унификация ценностей и норм;
3) глобализация как разрушение национальных границ, передача суверенитета международному сообществу государств;
4 ) глобализация как американизация;
5) глобализация как победа либеральной идеологии.
Многие авторы рассматривают глобализацию как процесс распространения неолиберализма. А.Г. Дугин считает, что «глобализация есть результат формальной победы “языка современности” и распространение его на всю территорию планеты в качестве общеобязательного стандарта. Либерализм при этом существенно трансформируется, так как утрачивает четкое представление о собственных границах, которые на предшествующих этапах идеологической истории обеспечивались существованием формально конкурентных идеологий».
К справедливому суждению А.Г. Дугина следует отнести и выделение им принципов неолиберальной модели глобализации. Эти принципы действительно сопровождают процесс модернизации современных незападных государств и мира в целом:
1) мондиализм, планетарная унификация государств, народов, культур в социальном, экономическом, политическом смыслах. Создание мирового государства и мирового правительства;
2) атлантизм – стратегическая доминация Запада, распространение западной социально-политической матрицы (либеральной демократии) на весь мир, превращение вооруженных сил США в мирового жандарма;
3) переход к «финансовой экономике» («новой экономике», «неоэко-номике», «турбокапитализму», «экономике постиндустриального общества») как последней и наивысшей стадии развития рынка, при которой электронно-биржевые спекуляции важнее реального производства;
4) реальная доминация капитала (К. Маркс описал это явление в набросках к 6-му тому «Капитала»). Речь идет о том, что в случае проигрыша социалистических революций отношения между капиталом и трудом могут измениться от классической индустриальной модели (с формальной доминацией капитала над трудом, при которой труд выступает как антагонистический субъект) к новой модели – с реальной доминацией капитала (при которой капитал полностью поглощает труд и превращает его в пассивный объект);
5) концепция «богатого Севера»: неравномерное распределение центров финансового, политического, экономического и стратегического контроля в пользу развитых стран – США и Западной Европы, вынесение индустриального производства, центров добычи и переработки ресурсов в «третий мир»;
6) концепция «золотого миллиарда». В сложной ситуации нового мира после «конца истории» выжить сможет не все человечество, но только его высоко развитая технологически часть, а также региональная экономическая и политическая элита, сумевшая интегрироваться в мондиалистский «истеблишмент»;
7) тотальная атомизация человечества. Всеобщее смешение отменяет существующие расы и нации, разрушает религии, любые коллективные ансамбли. Все люди становятся неопределенной расы, без корней, культуры и т.д. Культуры и национальности можно будет менять как атрибуты одежды. Индивидуализм, нарциссизм становятся главными человеческими ориентирами;
8) «юнисекс». Полное уравнивание полов между собой, легитимация перверсии и трансгендерных операций, признание гомосексуальных браков;
9) генная инженерия. Создание квазичеловеческих существ и биомутантов;
10) тотальная информатизация и виртуализация производства. Перевод деятельности в сетевую виртуальную сферу коммуникаций;
11) «новое кочевничество» – отрыв индивидуума от национальной территории, отсутствие виз, таможенного контроля, перманентная иммиграция;
12) индивидуальный номер – кредитная карта, телефон, паспорт, налоговой номер;
13) пацифизм – вместо национальных армий – мировая полиция, противодействующая экстремизму и терроризму.
По нашему мнению, первые глобализационные и космополитические идеи были высказаны еще в Новое время Гуго Гроцием и Иммануилом Кантом. И. Кант в своих исследованиях по этике, особенно в знаменитой работе «К вечному миру», высказывался за создание федерации свободных государств, утверждая, что логический предел построения национального права – это развитие интернационального права, которое само предполагает «федерацию свободных государств». Поскольку моральный долг индивидов – выйти из природного состояния, государства, как и частные лица, должны отказаться от анархической свободы дикарей, чтобы подчиниться принудительным законам и создать, таким образом, государство наций (civitas gentium), которое постепенно охватит все народы мира.
И. Кант совсем не призывает исходя из своих желаний к тоталитарному «всемирному государству», которое уничтожило бы суверенность государств-наций. Международное право не должно заменить национальные права, а скорее – их координировать в единой юридической системе с целью создания международной системы безопасности. Этот постоянный конгресс государств не стремится к превосходству над ними, но только к гарантированному сохранению свободы каждого государства в отдельности. 
Идеологами глобализации в XX веке стали либеральные и неолиберальные круги западных стран в тот период, когда был разрушен биполярный мир с паритетом двух сверхдержав – США и СССР. Неолиберальная философия глобализма представлена такими мыслителями, как Карл Поппер, Фридрих фон Хайек, Реймон Арон. В известной работе «Открытое общество и его враги» К. Поппер впервые попытался осмыслить общность идей противников либерализма и отождествил либерализм с открытым обществом – такой организацией индивидуумов, которая полностью свободна от национальной, консервативной идеологии, общей системы ценностей, доступной для любых оппонентов. К врагам «открытого общества» К. Поппер относит всех консерваторов, марксистов, фашистов, коммунистов и т.д. А.Г. Дугин полагает, что «отрытое общество» К. Поппера отрицает любую форму коллективной идентификации – религиозную, этническую, классовую, государственную, политическую, социальную, так как, согласно Попперу, все они представляют собой фундаментальное насилие над «природой индивидуума». Правовым значением должны обладать только такие категории, как «индивидуальная идентификация», «гражданство», «права индивидуума» и т.д.
Френсис Фукуяма – идеолог демократической партии США в программном трактате «Конец истории» утверждает, что падение советской системы как последней альтернативы либерализму лишает исторический процесс политического и идеологического содержания. В соответствии с его взглядами, человечество на новом этапе своего развития будет решать не политические, но технологические, экономические, экологические, культурные проблемы в рамках «единого мира», который будет представлять собой глобальное «открытое общество», состоящее из граждан мира (без расовых, этнических, религиозных, государственных, классовых и иных различий), управляемое демократическим «мировым правительством» и безоговорочно принимающее догматы рыночной экономики. Основные проблемы, конфликты и трения будут расположены в рыночной области – в сфере экономической конкуренции. Пиком развития и эталоном для человеческой цивилизации, согласно Ф. Фукуяме, являются США.
Многие исследователи глобализации полагают, что этот процесс с идеологических позиций стал активно развиваться с создания Римского клуба – Международной неправительственной организации, выдвинувшей в конце 60-х годов XX века программу изучения глобальных проблем, которые затрагивают основы человеческого существования: гонка вооружений, экологические катастрофы, истощение природных ресурсов, борьба с нищетой и т.д. Возник Клуб по инициативе бизнесмена и ученого-экономиста А. Печчеи в 1968 году. Одной из целей его программы действий являлось стимулирование и установление новых отношений, политических курсов и институтов, способствовавших исправлению нынешней ситуации.
С точки зрения приверженцев идеалов Римского клуба, человечество имеет единый вектор развития, направленный в сторону прогресса. Глобалисты Клуба считали, что язык современности стал основным в новую эпоху, и предлагали свое антропологическое видение мира: человек предстал в качестве атома, автономного индивидуума, а не носителя этнической, расовой или религиозной идентичности. Через идею конвергенции идеологий в диалог с Клубом и другими международными организациями были втянуты элиты стран так называемого соцлагеря.
Некоторые авторы рассматривают глобализацию как объективный процесс, не зависящий от человека ход развития цивилизации, и глобализм – как идеологию апологетов этого процесса. Они полагают, что «глобализация – это исторически естественный и объективный процесс поступательной интеграции экономики, социально-политической и духовно-культурной сфер общественной жизни на нашей планете, обусловленный прогрессом производительных сил, техники, информационных технологий и закономерностями обобществления производства и труда». Сторонники такого разделения считают, что глобализация – сложное и многогранное явление, охватывающее в той или иной степени все сферы общественной жизни и наиболее рельефно предстающее перед нами в таких ее гранях, как технологический прогресс, финансово-экономическое сетевое синдицирование, углубление общепланетарных социальных связей и политических взаимодействий, бум информационной интеграции, существенные духовно-культурные унитаристские подвижки. К ее позитиву относят то, что она несет в себе заряд такого развития производительных сил, который способен решить или существенно смягчить кардинальные вековые (или вновь возникающие, обостряющиеся) проблемы общественной жизни – голод, нищету, болезни, жесткий дефицит питьевой воды, нехватку энергетических и сырьевых ресурсов и т.п.
Глобализм интерпретируется чаще всего как идеология, политика и практика господствующих в мире империалистических сил (финансово-экономических и властно-политических), «“оседлавших” процессы глобализации и направляющих их протекание в своих интересах, в целях надежного обеспечения максимальных прибылей и укрепления “нового мирового порядка”, т.е. узаконенного в той или иной форме и стабильного мирового господства экономических и политических нотаблей “золотого миллиарда”». 
Считается, что современный глобализм утвердился в последней четверти XX века. Его воплощением стал в начале 90-х годов так называемый «вашингтонский консенсус», разработанный в недрах Всемирного банка, Международного валютного фонда и ведущих групп американского политического класса. Он принял на свое вооружение идеологию неолиберализма, основными принципами которой являются: культ денег и силы, неограниченная свобода и всевластие капитала, индивидуализм и прагматизм («каждый за себя»), полная легитимация социального неравенства и права касты избранных помыкать неимущими, «неуспешными», «маргиналами», пренебрежение к нравственности, гуманности и справедливости, неоспоримое превосходство сильного над слабым как в рамках отдельной страны, так и на международном «поле». Такой кодекс неолиберализма получил закрепление в ряде официальных документов Вашингтона, в заявлениях американских президентов (Рейгана, Клинтона, Джорджей Бушей – старшего и младшего) и других официальных лиц, в целом ряде принятых в последнее время в США доктрин, стратегий и программ, писаниях А. Киссинджера и С. Бжезинского, постановлениях сената и палаты представителей американского Конгресса, документах и меморандумах транснациональных корпораций и в «откровениях» отдельных финансистов, банкиров и олигархов (уровня Рокфеллера, Сороса или Гейтса).
Другой подход, по сути, не признает объективности процесса глобализации и ведет к отождествлению глобализации и глобализма. Так, например, сущность глобализации заключается в коммуникативном конструировании нового мирового порядка. Автор отрицает существование социальной закономерности глоаблизации, юридический аспект которой предстает как универсализация и унификация институтов международного гуманитарного права, правового регулирования экономических отношений, правосудия и т.д. Различные страны мира “объективно” подталкиваются к тому, чтобы их правовые системы превращались в копии некоего стандартного эталона – американо-европейского права, прогрессивные и передовые качества которого являются одновременно и визитной карточкой “цивилизованного мира”, и пропуском в этот мир. В перспективе же этот процесс выльется в формирование глобальной правовой системы, состоящей из правовых систем отдельных государств. Если представить себе в качестве движущей силы не “объективные” качества современного общественного развития, а интересы транснациональных корпораций и западного, в первую очередь англо-американского мира, провозгласившего достижение “глобального лидерства” и униполярный мир в качестве первоочередной задачи и объективного процесса, то объективность глобализации “на глазах” превращается в субъективность ее активных сторонников». А.И. Овчинников приводит в пример работу американского политолога А.Л. Страуса, выступающего за установление униполярного мира вместо многополярного под предлогом утверждения управляемой демократии и обеспечения принуждением международного права. 
Практически все исследователи критикуют глобализм, или глобализацию за новый расизм, новый социал-дарвинизм. 
Весьма примечательна в этом плане работа одного крупного американского политолога и юриста-международника Николая фон Крейтора «Идеология гегемонии и американский юридический фашизм». В этой работе автор высказывает интересные идеи по поводу дальнейшей судьбы международного права, универсализации правопорядка и национального суверенитета разных народов.
Автор, во многом опираясь на работы К. Шмитта, А. Грамши и Д. Лукача, делает вывод о том, что с помощью «общечеловеческого правопонимания», идей прав человека осуществляется, как это и должно происходить с политическим противостоянием разных стран, американизация мира. По его мнению, глобальная мистификация международного права проводится с целью скрыть конкретные имперские интересы США. Ограничение и присвоение суверенитета других стран является существом международно-правовой доктрины универсализма, доктрины юридического фашизма, полагает А.И. Овчинников.
Отталкиваясь от понимания суверенитета К. Шмитта, который рассматривает его как неразделимую, нерасчленимую и тем более не подчиненную какой бы то ни было внегосурственной инстанции, выступающей с притязаниями на роль международного арбитра или претора, силу государства, автор указывает, что такая внегосударственная инстанция, представляющаяся как абстрактная воля якобы мирового общества, всегда на деле оказывается мистификацией вполне конкретного государства гегемона, стремящееся облачиться в тогу международного претора в целях легитимизации своего господства, экспроприации и присвоения суверенитета других стран. Гегемония не только господство, основанное на военной и политической силе, но также и на силе универсализации идеологии гегемона. Как указывает К. Шмитт: «На идеологическом, а также и на политическом уровне, тот, кто определяет, истолковывает и проводит в жизнь политические идеи, обладает силой решать, есть ли мир на земле, дает приказ на интервенцию или когда и как разоружаться, определяет, что есть международный правопорядок и безопасность. Идеи господствующего государства становятся господствующими идеями на международном уровне. Caesar dominus est supra grammatican: Цезарь царь тоже грамматики. Империализм всегда создает юридические и политические понятия, которые служат ему. В этом воистину выражается политическая власть и принцип гегемонии, когда нация гегемон устанавливает, как и о чем думать, словарь, терминологию и концепции других народов». Иными словами, сущность империализма не только военные завоевания и экономическая эксплуатация народов, но также и силовое определение и установление смысла политических и юридических понятий. Можно с уверенностью утверждать, что народ только тогда завоеван, когда он без протеста воспринимает иностранную лексику и политические идеи, чуждые ему концепции права, в особенности международного.
Глобализм как особая форма империализма создает юридические и политические понятия, служащие укреплению его силы. Таким понятием является и само право.
Полагаем, что введение во внутринациональное право разных государств терминов «правовое государство», «права человека», «международные стандарты» и «общечеловеческие ценности» способствует формированию наднациональной диктатуры в глобальном масштабе – диктатуры, упраздняющей идею национального государства и суверенитета. С целью защиты общечеловеческих правовых ценностей формируется новая глобальная международно-правовая доктрина, сущность которой, по мнению одного из ее идеологов Майкла Гленнона, состоит в следующем: «…создатели истинно нового миропорядка должны (…) отказаться от воображаемых истин, таких, например, как теория справедливых войн или представление о равенстве суверенных государств. Эти и другие устаревшие догмы покоятся на архаических представлениях об универсальной истине, справедливости и морали… Крайне разрушительной производной естественного права является идея равной суверенности государств… Отношение к государствам как к равным мешает относиться к людям как к равным». Любое национальное право архаично, следовательно, законность в масштабе определенного государства требует отмены.
На первый взгляд, отрицание равенства государств не согласуется с классической либеральной концепцией естественного права. Но в современном неолиберализме очень много других концепций, противоречащих классическим либеральным воззрениям, отмечает в своей работе Е.А. Дугина. Фактическое неравенство государств существует и в рамках действующей, формально уравнивающей концепции естественного права. Однако новая идеология миропорядка ближе современным представлениям неолибералов о равенстве. Майкл Гленнон, профессор международного права из США, пишет: «Первой и последней геополитической истиной является то, что государства видят свою безопасность в стремлении к могуществу. Приверженные легализму организации, не обладающие достаточным тактом, чтобы приспособиться к таким устремлениям, в конечном итоге сметаются с пути». Ученый имеет в виду институт Совета Безопасности в системе международного права, который, по его мнению, не отвечает идее однополярного американского могущества. Аргументом в пользу игнорирования права вето на применение силы в отношении Ирака, которым воспользовались Россия, Франция и Китай, М. Гленнон считает следующее: окажись эти страны в положении США во время иракского кризиса, каждая из них поступила бы также. Государства действуют с целью усилить собственную мощь, а не своих потенциальных конкурентов, следовательно, когда им это необходимо, они морально оправданны в своих действиях.
Иными словами, американский юрист становится на позицию правового реализма: законы не должны соответствовать идеалам, они должны быть реалистичными. Если страны не равны в своем могуществе, то это надо принять как неизбежность. Таковы неолиберальные представления о новом правовом порядке. Предположение о том, что все государства равны, отмечает автор, отвергается очевидным фактом: они не равны «ни по своей мощи, ни по своему благосостоянию, ни с точки зрения уважения международного права или прав человека». Следует нарушать суверенитет ради защиты прав человека. Тех, кто не согласен с однополярным миром и вмешательством США в дело поддержания мира и безопасности во всем мире, исследователь презрительно именует «приверженцами легализма».
Подчеркнем, что «права человека» представляют собой важнейшее достижение западной цивилизации, центральное ядро философии права и правовой культуры европейских государств. Там они вписаны в цивилизационный контекст и составляют стержень политико-правовых систем. Дальнейший вектор генезиса европейского права связан с данной ценностью, хотя и на этот счет есть сомнения ввиду нарастающей тоталитаризации потребительского отношения к жизни «одномерного человека», все интересы которого измеряются собственной выгодой и частноправовым интересом.
Между тем гуманитарное право содержит в себе мощный потенциал в плане развития культурного, политического и правового плюрализма многополюсного мира. Защита прав коренных народов, малочисленных этносов, самобытных жизненных укладов от эгоизма современной цивилизации, а также поглощающей экоценозы «машины общества потребления» и должна стать первоочередной задачей международного гуманитарного права, ведущей к культурному многоцветью планеты. Общеизвестно, что право «само по себе», в «отрыве от корней» не может заместить и обеспечить моральность и духовность в общественной жизни. Нормативный массив все нарастает, а порядка, согласия, стабильности в общественной жизни не наблюдается. Как справедливо полагает В.Н. Синюков, кризис духовности, преступность, насилие, потеря смысложизненных ориентиров, упадок морали в западноевропейских странах прогрессируют на фоне качественно разработанных формально-юридических систем, которые при всем их логическом совершенстве и рациональности «по своей эффективности и человечности подчас не могут сравниться с “простыми” – традиционными, обычными, нравственно-религиозными, микроправовыми регуляторами». Технизация и формализация правового регулирования не может не внушать тревогу: превращение его в нечто аналогичное машинному производству напрочь “убивает” ту главную ценность, которой служит право – справедливость. Не станет ли универсализация международного гуманитарного права еще одним шагом в формализации права и “отрыве” последнего от культурных корней в тех обществах, где правопонимание совершенно иное, чем на Западе. 
Ученый также обращает внимание на то, что современное правовое мышление и правопонимание способствуют развитию идеологии глобализма. В качестве примера он приводит статью одного из крупнейших правоведов советских времен Л.С. Явича «О философии права на XXI» век. В данной публикации речь идет практически о задачах философии права нового столетия: среди них – дальнейшая проработка и универсализация доктрины прав человека, интеграция в мировое сообщество (с которым автор почему-то отождествляет страны «золотого миллиарда»), глобальный рынок и правопорядок, вступление в НАТО и т.д. (при этом не понятно, каким образом последнее вписывается в проблемное поле философии права).
Данную статью можно рассматривать как свидетельство того, что концепция прав человека и правового государства по своей логике ведут к искусственной глобальной унификации политико-правовых укладов. Правоведы не случайно сообща ухватились за идею прав человека, так как впервые за долгие годы дискуссий найдено, казалось бы, универсальное мерило справедливости, с помощью которой можно объединить концепции естественного права и юридического позитивизма, право и закон (в терминологии В.С. Нерсесянца). Многие юристы считают, что вопрос о сущности права уже снят, так как права человека, закрепленные законом, превратились в высшую правовую ценность и проблема правопонимания утратила свою актуальность. В то время как осталось лишь создать систему гарантий этих прав, весьма кстати возникла идея международного правопорядка в виде системы глобальных институтов контроля за нарушением этих прав. Внутригосударственных институтов им недостаточно, поскольку в конечном счете идея, согласно которой власть может быть ограничена правом, не может не предполагать воздействия принудительной силы на эту власть в тех случаях, когда ею же самой право нарушается и требуется его защитить. Для этого и необходимы системы межгосударственного контроля. В данном контексте идея правового государства, безусловно, космополитична и становится, по сути, промежуточной на пути к идее планетарного государства, всеобщей федерации государств. Никакими внешними гарантиями невозможно будет уберечь от произвола международную власть. Ярким подтверждением того, к чему может привести эта страшная «машина по защите прав человека», является трагедия Югославии. Как отмечает либерал Ю. Хабермас: «…международное право было скроено по мерке небольшого числа привилегированных христианских наций – только они рассматривали друг друга как равных, в то время как остальной мир был открыт для колонизации и миссионерства».
Новый мировой порядок будет неизбежно обслуживать интересы США. Ни о какой моральной самоограниченности и демократии в современной политике речи идти не может, как никогда ее и не велось. Современное международное право постепенно становится функциональным инструментом «прикрытия» политических амбиций, а также узаконением отношений между принуждающими и принужденными, наделяя универсальными юридическими характеристиками использование силы. 
При этом наивно полагать, что международное правительство будет демократичным: слишком различны отдельные государства по своей мощи, чтобы можно было утверждать о равенстве. В этом плане пророческими можно считать слова русского правоведа Н.Н. Алексеева: «Вселенская власть, поставленная во главе планетарной федерации, будет чудовищем силы, превыше которого не может уж стоять никакой другой властный союз». Мировых ресурсов становится с каждым годом все меньше, и от современной активности крупного бизнеса зависит его будущее благополучие. Характерный пример – агрессия США в Ираке и выделение стран-изгоев, в которые включены государства, не обеспечивающие прав человека и находящиеся в зоне геополитических интересов США. Их дружественные страны в данный список не вошли. 
Таким образом, можно сделать следующий вывод. Синтез естественно-правового и позитивистского правопонимания является проводником глобализации, причем самых негативных ее тенденций и качеств. Это происходит из-за того, что позитивистское правовое мышление имеет склонность к формализму, стандартизации, стремится рассматривать социальный мир с позиции всеобщего масштаба, с точки зрения универсальных шаблонов поведения, результатом чего возникает тенденция глобальной унификации правовых режимов, а естественно-правовое правопонимание порождает модель международного правового контроля, в результате чего правовые системы должны выйти из под влияния отдельных государств и развиваться в соответствии с правовым эталоном, в основе которого лежат выдаваемые за общечеловеческие ценности западной правовой культуры. 
Предполагаемые нормативизмом всеобщая унификация и универсализация права отдаляют правосудие от национально-культурной сущности правовой системы, а международное право и идея защиты прав человека идеологизируют, «покрывают» конкретную систему силового принуждения и мирового господства. 
Универсализм отрицает национальное понимание права. Как отмечается в литературе: «Конкретному номосу противопоставляется универсализм – неаутентичное, дегуманизированное пространство, оторванное от конкретного народа и его исторически сложившегося жизнестроения и правопорядка. Универсализм как пространственная концепция построен на осколках разрушенной экономической самодостаточности народов».
 Очевидно, что с усилением фактора глобализации этнокультурное понимание права сохранит свою распространенность, так как именно этническая идентичность зачастую обеспечивает чувство солидарности, принадлежности индивида к культурно-исторической общности, дающей ему язык, стереотипы и нормы поведения, связь с родной землей, место в исторической цепи поколений. Универсалистское правопонимание построено на ошибочном стереотипе: разные народы якобы проходят одни и те же ступени развития в разные эпохи, но все они с естественной необходимостью должны пройти эти ступени. Как отмечает А.И. Овчинников: «Данное суждение, являющееся прямым наследием эволюционизма, механицизма и натурализма в социальных теориях Нового времени, и на сегодняшний день является одним из основных стереотипов в гуманитарном мышлении. Последней его интерпретацией являются теории “постиндустриального общества”, “открытого общества”, “глобализации”, “униполярного мира” и т.д.»
Кроме того, «права человека» как высшая и универсальная ценность дискредитированы политикой двойных стандартов западных стран, а также новыми, во многом провоцируемыми рядом стран тенденциями мирового развития – глобализацией и унификацией политико-правовых режимов, проводимых «под прикрытием» необходимости установления общечеловеческих ценностей во всепланетном масштабе; кризисом идеи правового государства, что вызвано во многом стандартизацией и примитивизацией мышления и поведения современного западноевропейского обывателя, которому можно под «демократическим соусом» подать с помощью СМИ любую идею, а также сформировать любое общественное мнение.
Мировая политика в скором времени перестанет существовать на межгосударственном уровне, переместившись, с одной стороны, на наднациональный уровень глобальных групп капиталов и технологий, а с другой – на уровень внутриполитической жизни США, контролирующих основную часть этих групп. Логическим завершением этой идеи стала весьма распространенная концепция «гуманитарных интервенций». Она предоставляет развитым странам (а точнее – США как единственной среди них действенной военной силе) право вмешательства в устанавливаемых ими самими формах и масштабах, вплоть до нанесения военных ударов, во внутренние дела стран, в которых, по их мнению, происходит нарушение установленных ими же «прав человека».
Глобализация правопонимания и утрата этнокультурных правовых регулятивов, морально-нравственная деградация, кризис «семьи», утеря доверия к власти, релятивизация и деформация традиционных регуляторов и нормативных систем, в первую очередь религиозно-нравственных, и породили тот кризис современного западного правосознания, о котором все чаще упоминают сами же западные правоведы. 
Таким образом, на наш взгляд, очевидно, что лишь власть, ограничивающая себя во имя собственного народа, будет справедливой. Значит, правы были русские правоведы, утверждавшие о внутренней правде, о духовно-нравственных границах произволу, что возможно лишь в рамках отдельного государства как носителя определенной культуры, истории, традиции, а не планетарной федерации.
Как выше указывалось, идеологический плюрализм не более чем юридическая фикция, так как правовое мышление, а отсюда и система права, определяющая жизнь общества целиком, не может быть деидеологизированным, неангажированным. Псевдодеидеологизация права и правового мышления наносит вред общественному целому, потому что она порождает несправедливость, обеспечивая интересы близких к законодательной власти кругов (в случае с глобализацией – это явная заинтересованность трансконтинентальных корпораций и финансово-промышленных групп). Следует признать, что в действительности не может существовать юридической науки «вообще» – свода «инженерных» инструкций к построению правопорядка, как не существует и человека «вообще», вне того или иного культурно-исторического контекста. Необходимо поэтому, чтобы государственно-правовая идеология, являющаяся, по сути, фундаментом правовой системы, отвечала по своим ценностным параметрам национальной правовой культуре.
Дело в том, что, как это ни парадоксально, в результате распространения западных демократических идеалов в полиэтнических государствах возникают и получают развитие вовсе не космополитизм и глобализм, а, наоборот, национально-патриотические, культуросберегающие идеалы и ценности, провозглашение и защита которых становятся неотъемлемым этапом обретения легитимности политических лидеров. Известный американский политолог С.П. Хантингтон в своей работе «Столкновение цивилизаций» подчеркивает, что демократия и плюрализм делает общество более местническим, а не более космополитичным. Политические лидеры в незападных обществах не выигрывают выборы в том случае, когда демонстрируют свои прозападнические, космополитичные настроения. «Предвыборная борьба заставляет их облекать свои цели в такие формы, которые будут, как им представляется, наиболее привлекательны для избирателей, а это обычно обретает этнический, националистический и религиозный характер».
Однако дело здесь не только в политической борьбе, но и в признании необходимости защиты этнической религиозно-культурной самобытности от унифицирующей и все поглощающей культуры общества потребления, бездуховности и прагматизма, «захлестывающего» страны – лидеры глобализации. Очевидно, что с возрастанием фактора глобализации этнокультурное многообразие не только не сойдет с исторической арены, но, напротив, будет возрастать, так как именно этническая идентичность зачастую обеспечивает чувство солидарности, принадлежности индивида к культурно-исторической общности, дающей ему язык, стереотипы и нормы поведения, связь с родной землей, место в исторической цепи поколений.
Главное, что отличает этот подход, – вера (именно вера) в существование социальных законов, а также субъект-объектная эпистемология, установка на объяснение (а не на понимание) социальных явлений, европоцентризм, универсализм, рационализм и т.д., о чем уже речь шла выше.
Следующий стереотип: право является тем средством, с помощью которого можно осуществлять контроль за обществом, вносить коррективы в его развитие, строить социальные модели. Таким образом, можно сконструировать идеальное общество, правовой порядок же мыслится при этом как основанный на централизованном регулировании общественных отношений.
Прямым следствием данного стереотипа становится то, что в угоду сиюминутным интересам с помощью законодательства изменяются целые системы ценностей и жизненных укладов, приводя к катастрофическим последствиям, как это происходит сегодня в России. 
Под действием данного стереотипа правовой порядок был отождествлен с государственным порядком, произошла политизация права, приводящая к ассоциированию в общественной психологии этого явления народной культуры с грубой силой (право – приказ суверена), лоббистскими группировками, системой государственного принуждения, тюрьмами, судебными процессами, манипулирующей сознанием присяжных деятельностью адвокатов и т.д. Сегодня в научной литературе идет активный поиск другого, незападного пути построения и обеспечения общественного порядка, поскольку налицо кризис модернистских правовых конструкций: права человека как высшая и универсальная ценность дискредитированы политикой двойных стандартов западных стран, а также новыми, в большинстве случаев провоцируемыми рядом стран тенденциями мирового развития – глобализацией и унификацией политико-правовых режимов, проводимых «под прикрытием» необходимости установления общечеловеческих ценностей во всепланетном масштабе; кризисом идеи правового государства, что вызвано во многом стандартизацией и примитивизацией мышления и поведения современного западноевропейского обывателя, которому можно под «демократическим соусом» подать с помощью средств массовой информации любую идею, а также сформировать любое общественное мнение. 

1.2.	Проекты глобальной десуверенизации государственно-правовых пространств как процесс формирования нового правового и политического мышления

Очевидность такова, что проблематика суверенитета государственной власти, вопросы концептуального переосмысления данного понятия и, соответственно, теоретико-практических следствий для развития внутригосударственных пространств и международного сообщества, становится не то чтобы актуальной, сколько первостепенной, стержневой в третьем тысячелетии. Процессы глобализации, унификации политико-правовой и социально-экономической организации различных обществ, легитимации (или делигитимации) существующих государственно-правовых режимов со стороны международного сообщества, обусловливают принципиально иную эпоху в развитии национальных государств, другую геополитическую матрицу оценки существующих проблем и угроз – с одной стороны, вариантов и перспектив цивилизационного взаимодействия с другой.
 Эта эпоха рассматривается многими аналитиками как «парад мягких суверенитетов», постепенной десуверенизации государственно-правовых пространств, слом «национально-территориальных инстинктов» (Ж.-Ф. Ришар) государства, предполагая всеобщее (сетевое) управление глобальными процессами, «гуманитарные интервенции», стандартизацию экономической и политической действительности. Политическим клеше, оценочной матрицей происходящих трансформаций в политико-правовом развитии стало, выражение известного политолога Г. Киссинджера о том, что современные мировые процессы  видетельствуют о «смерти» Вестфальской системы и бессмысленности вообще идеи государственных суверенитетов, идеи национально-культурного развития. Если сегодня и принято говорить о суверенитете, то лишь в контексте объединенных, глобальных суверенитетов, предполагающих интеграцию различных государств в некоторое единое (сетевое) целое, в качественно новую форму международно-правовой оганизации. 
Однако сам процесс глобализации суверенных государственно-правовых пространств рассматривается сегодня двояко. С одной стороны, он анализируется как специфическая, объективно существующая, тенденция на равнее с такими процессами как регионализация, провинциализация, локализация и др.  Например, С. Проскурин обосновывает, что процесс глобализации не является продуктом исключительно нашего времени, а свойственен, в той или иной мере и в разных качествах, всей истории развития человечества. Это обусловлено, прежде всего, тем, что одним из побудительных мотивов человеческой деятельности, как полагает Г. Х. Шахназаров, стала потребность в общении, взаимопониманию. Данная мотивация как известно проявлялась на разных уровнях человеческой организации, от самых простых социальных систем, до планетарных общностей – «объединение людей в род, племя, государство, нацию, мировое сообщество».
С другой, глобализм трактуется как тенденция к распространению культурно индифферентного международного стандарта, глобального миросозерцания, планетарного и сетевого сознания, имеющих «свои теневые стороны и порождающим собственную антитезу – идеологию и движение антиглобализма». В данном случае речь идет о гуманитарной, экономической, политическом, юридической унификации существующих государственно-правовых пространств в соответствии с определенными «стандартизированными» идеалами и принципами. 
В этом пане следует согласиться с М.Н.Марченко, когда он с теоретико-методологический позиций отмечает, что «глобализм как тенденция, как естественный процесс, наконец, как предтеча глобализма – “определенного цивилизационного стандарта” и определенного мировоззрения – существовал в человеческом обществе  и оказывал активное воздействие на государство и право практически всегда, на всех этапах развития человеческой цивилизации. Что же касается глобализма – определенного, сформировывавшегося явления в виде “цивилизационного стандарта” и “планетарного” мировоззрения, то он появляется и соответствующим образом воздействует на национальные государственные и правовые институты лишь на самых поздних стадиях развития мировой цивилизации».
В тоже время в научной литературе существует и иная позиция, идущая в некотором смысле в разрез с вышерассмотренными. Так, по мнению А.П. Бутенко, является неоправданным слишком широкая трактовка понятия «глобализм». Рассмотрение его и как тенденции, естественного процесса, и как продвижение «определенного международного стандарта» формирует прямо-таки необъятное содержание данного понятия. Уязвимость предлагаемой трактовки понятия «глобализм», по его мнению, как раз и корениться в том, что он осмысляется как объединительный процесс без конкретизации его сущности и содержания в пространстве и времени. Следовательно, как справедливо отмечает Ю. Шишков, такая терминологическая путаница ведет к серьезным концептуальным ошибкам: «например, когда началась глобализация, ответ на который, в свою очередь, предопределяет то или иное содержание данного понятия». С этих позиций автор утверждает, что глобализация – это качественно новый этап развития, отличающийся от предшествующих этапов и ступеней интернационализации.
Следовательно, процесс переосмысления категории «суверенитет» естественный и достаточно очевидный итог формирования нового этапа интернационализации – глобального мироустройства. Причем, новый формат изложения этой категории связан: в практическом плане – с формированием глобального мирового порядка, его стандартов, параметров и режима функционирования, правил и систем поддержки; а в теоретическом смысле – с формулированием внегосударственных (международных) аксиом и ценностей, нового планетарного мировоззрения. Все это понятно и объяснимо, поскольку сегодня в политической риторике и научных исследованиях главный упор делается не на объективные глобальные тенденции, социокультурный диалог и обмен, а, напротив, на процесс формирования нового постсуверенного мирового порядка.  
Современный проект постсуверенизации государственно-правовых образований рассматривает и анализирует государство и право не как прежде – с точки зрения национально-культурной уникальности (близости или отдаленности в политическом, социально-духовном, правом, экономическом и ином развитии), а сквозь призму включенности государств в формируемый порядок, соответствия его стандартам, а также легитимации того или иного политического режима со стороны международного сообщества. В этом глобалистическом дискурсе используются и другой концептуальный ряд, иная логика рассмотрения проблем. Так, проблематика безопасности переносится с суверенных территорий и рассматривается с точки зрения международной (внетерриториальной, планетарной, всеобщей). Легальность и легитимность экстраординарных ситуаций и чрезвычайных режимов обосновывается не через обеспечение целостности, единства, стабильности суверенного государства, а посредством международного санкционирования, т.е. признание этих действий как необходимых для сохранения, продвижения глобального порядка и соответствующей идеологии. Прав в этом плане  С. Мирзоев, когда отмечает, что главной целью современных международных организаций сформировать такую практику надгосударственного вмешательства, когда становится возможным обеспечение «признания нелегитимности, неправомерности, в конечном итоге – незаконности действующего правительства выдвижением агитационных тезисов о необходимости противодействия властям, обоснованием игнорирования законов страны, привнесением критериев  внешней легитимности в процессе формирования и осуществления власти» . 
Неслучайно, что сегодня «терроризм», «насилие», «вооруженное подавление», как юридические термины, а не конкретные явления, вышли за внутригосударственные рамки и стали составляющими международно-политической концепции. Причем, и это не удивительно для постсуверенного порядка, сегодня содержание термина «терроризм» не является однозначным и вирируется от политической ситуации (конъюнктуры). Все зависит от того, кто дает трактовку вооруженному насилию. Так, если какой-либо режим не вписывается в современный глобальный порядок, то любое действие по восстановлению единства и целостности государства может трактоваться как террористическое, насильственные вооруженные действия против народа, человека, его прав и свобод. В другом случае, напротив, эта же ситуация может быть интерпретирована как борьба за свободу и демократию т.п. 
Вообще риторическая формула обеспечение мирового порядка, статус «врага мира», «человечества», «демократии и свободы» делает современное международное сотрудничество потенциально конфликтогенным, а политическое и военное противоборство тотальным. Примечательно то, что данные категории апеллируют к некоторому аморфному, не фиксированному субъекту, которого каждый раз уточняют сызнова в зависимости от политической обстановки, стратегических потребностей, интересов постколониального господства. Справедливы в этом плане суждения М. Ремизова, который замечает, что «сегодня кажется более актуальной вторая характеристика тотальной войны: ее вездесущность. Если потенциальная бесчеловечность вытекает из “не-человеческого” качества врага (враги человечества, лишенные человечности), то потенциальная вездесущность непосредственно следует из его “неограниченного” качества».
Становление постсуверенного порядка проводит и к размыванию производной от суверенитета государственной власти категории «легитимного и легального насилия», «поскольку дискурс гуманитарных прав и опирающиеся на него военные интервенции и другие узаконенные акции, – замечают современные исследователи М. Хардт и А. Негри, – способствовали постепенному продвижению к делегитимации государственного насилия даже при осуществлении его на собственной национальной территории». В этой ситуации исчезновение монопольного (суверенного) права государства на легальное и легитимное принуждение ставит весьма тревожные вопросы: «если насилие со стороны государства априорно нельзя считать легитимным, то от чего зависит теперь легитимность насилия? Является ли всякое насилие легитимным в равной мере? Есть, ли скажем, у бен Ладена и “Аль-Каиды” столь же законное право на совершение насилия, как и у американских военных? Является ли насилие палестинских групп, направленное против израильских граждан, в той же мере законным, что и насилие израильских военных против граждан Палестины?». Поэтому в мировом порядке, «где, – продолжают вышеназванные авторы, – никакое насилие не будет легитимным, в принципе допустимо называть всякое насилие терроризмом… все существующие сейчас определения терроризма неустойчивы и зависят от того, кто или что определяет их основные компоненты: законность правительства, права человека и правила ведения войны». 
В соответствии с вышесказанным следует сделать важное для последующего анализа процессов десуверенизации теоретико-методологическое замечание: достаточно устоявшимся в современной исследовательской практике стало утверждение об объективности процессов глобализации или более точно об объективности процессов глобальной трансформации государства и права. С этим можно согласиться лишь частично, поскольку закономерным видится межгосударственное сотрудничество при решении многих глобальных проблем. Однако это не означает, что процесс глобальной унификации национального законодательства, отмирания суверенного качества государственной власти носит объективный характер. Иначе говоря, практика государственного сотрудничества, возникновение глобальных экономических, экологических и политических проблем объективно вынуждают государства к интенсификации сотрудничества, к поиску наиболее эффективных форм и механизмов совместной деятельности, безусловно, это объективная закономерность современной действительности. Однако суждения об ослаблении роли национальных государств, о постепенном отмирании внутринациональной легитимации монопольной триады государства (установление общеобязательных норм, легальность государственного принуждений, право формирования и применения вооруженной силы), а также стирание государственных границ и «освобождение политического от культурной и этнической идентичности» (У. Альтерматт), следует признать не как объективную серию процессов, обусловленных глобализаций, а как продуманный политический проект утверждения нового десуверенного миропорядка. 
В последнем варианте утверждается, будто бы для всех государственно-правовых пространств характерны общие объективные тенденции, при которых «управление, имеющее кардинальное значение для рыночной экономики, не должно отождествляться с государством, ибо глобальная политика отделяет управление от государства и его органов» . Данные объективные закономерности по мысли, прежде всего, запанных аналитиков приводят к повсеместному сужению роли государства в мировых процессах, стирает государственные границы и суверенитет, и на первый план выдвигают в качестве значимых субъектов глобального взаимодействия – глобальное гражданское общество (лишенная этнополитической и культурной идентичности), глобальных экономических субъектов (ТНК, МВФ, ВТО, ВБ и др.), международно-правовые и политические организации (ООН, НАТО и т.п.). Именно эти организации глобальной иерархии формируют принципиально иную политико-правовую, экономическую и социальную (гражданскую) организацию, в которой государства являются лишь одним из уровней (притом не самым существенным) управления в этой глобальной иерархии институтов и структур.  
В свою очередь мы убеждены, что данная «объективация» процессов глобальной трансформации государства и права - это лишь политический проект формирование нового мирового глобального (имперского) порядка, который не следует (а в большей степени невозможно) отождествлять с закономерностями эволюции государственно-правовых суверенных пространств. 
Во-первых, в рамках данной позиции игнорируется очевидные теоретические положения: все социальные явления и процессы, тем более закономерности их развития и функционирования специфичны и действуют в контексте определенного пространства и времени. Не существуют абсолютно схожих, одинаковых государственно-правовых закономерностей, выражающих однотипность и регулярность политико-правовых явлений и процессов. Можно лишь говорить о схожести в развитие тех или иных правовых и политических систем. Например, в контексте сравнительно-правовых исследований выявляются закономерности развития отдельных правовых систем с целью познания «качественного состояния» правовой карты мира, обобщения тенденций в развитие основополагающих правовых институтов, влияния на это развитие различных факторов и национально-культурных доминант. Неслучайно, сегодня отмечается, что значимость сравнительно-правовых исследований можно сравнить со значимостью теории сопротивления материалов в естественнонаучной картине мира. Именно познание специфических национально-культурных закономерностей развития права и государства позволяют отразить «сопротивляемость, готовность национального материала (бытия)» к тем или иным политико-правовым рецепциям и заимствованиям.  Поэтому, если и говорить о глобальных (выражающих наибольшую степень общности, обобщенности) государственно-правовых закономерностей, то только лишь в контексте определенного государства, права, конкретных правовой и политической систем. 
Справедливо в этом плане отмечает М. Ремизов, что «бессмысленно воевать с законами, на которых основана экспансия западного глобализма, и бессмысленно отрицать, что они, так или иначе, существуют. Но все социальные законы – и даже физические – имеют лишь ограниченные диапазоны действия и уместны лишь внутри неких пороговых величин. В случае физики предпосылочны “фундаментальные физические константы” их значения произвольны, то есть не выводимы ни из каких законов. И будь они иными, облик мира также был бы иным. В случае же общества эти пороговые величины можно мыслить антропологически (курсив наш - авт.).
Во-вторых, сегодня за риторическим клеше «объективные закономерности глобализации государства и права» фиксируются не общемировые тенденции международного развития, а напротив маскируется специфические процессы гуманитарной и экономической экспансии мировых держав, прежде всего, стратегические и тактические интересы США. Прав в этом плане С. Кара-Мурза, когда отмечает, что «сегодня речь идет не вообще о глобальных процессах в развитии человечества, а о специфическом нынешнем этапе – попытке создания Нового мирового порядка и той мифологии, которая эту попытку идеологически прикрывает».  
Следовательно, нынешний этап «глобализации государства и права» следует трактовать как идеологический проект постсуверенного мирового порядка, в содержании которого лежит неолиберальная доктрина и технократический подход к социально-экономическому развитию. Справедливости ради следует согласиться с З. Бауманом, который отмечал, что формирование самой идее глобализации, как нового этапа в эволюции человеческой цивилизации, связано со стремлением ведущих «мировых игроков», получить механизмы глобального управления и контроля. Она «выражала надежду, намерения и решимость навести порядок», в его универсальном значение, «во всеобъемлющем, подлинно глобальном масштабе». 
В-третьих, «объективные закономерности» интернационализации и глобализации гражданского общества так же следует трактовать как политический проект. Так, интерпретируемый, идеологами глобальной унификации государства и права, всеобщий гражданский мир как лишенный национально-культурной и этнической идентификации, в том числе и национально-государственной, в свой сущности несет логическое противоречие. При этом обосновывается, что новый мировой порядок будет основан на гражданской организации (глобального гражданского общества), стирающей государственные границы, перерастая национально-культурные рамки самоорганизации людей. Другими словами происходит глобальная институционализация жизненного мира (глобальные изменения в структуре гражданского общества), представляющей собой «организацию повседневных локальных взаимодействий и социализации непосредственным (минующим национально-государственный уровень) взаимодействием макроструктур мирового порядка» . 
Однако не совсем понятно, почему этот проект использует категорию гражданственности, которая, напротив, фиксирует тесную и неразрывную связь человека, социальных групп с государством, их взаимные права и обязанности. Как в этом случае снимается предусмотренная гражданством внутринациональная организация общества и система взаимных прав и обязанностей (если угодно взаимного «служения» в системе личность-общество-государство) не совсем ясно. В тоже время не ясным остается вопрос и о том, какие новые формы идентификации и общественной самоорганизации, прейдут на смену национально-государственным формам. 
В-четвертых, тезис об объективной закономерности десуверенизации государственной власти, логически предполагает и исключение в качестве сущностных признаков последней трех монопольных прав: установление общеобязательных норм; легальное применение государственного принуждения; формирование вооруженных сил и «независимое» использование их для поддержания порядка и безопасности. Как известно именно данные признаки (вторичного) характера отличают государство от иных политических организаций, нивелирование их приводит к размыванию властно-правовой сущности и функционального назначения государства. При этом государство, лишенное этих монополий, практически выступает на равных с иными политическими субъектами – политическими партиями и движениями, профсоюзами, общественными организациями и т.п., особенно в контексте глобального миропорядка, где отпадает вообще смысл и социально-политическое назначение данного института. Очевидно, что природа государства и его функциональное назначение раскрывается через сущностные характеристики, проявляющиеся в единстве его первичных (власть, территория, население/налоги) и вторичных (суверенитет, три вышеназванных монополии, символика и др.) признаков. «Изъятие» у института государства определенных функциональных признаков приводит, как известно, либо к исчезновению института, либо к его дисфункциональности. При этом дисфункциональное, институционально искаженная деятельность публично-властного института всегда вызывает процессы замещения его иными, более оптимальными эквивалентами, функциональными заместителями. Как уже отмечалось выше, суверенность означает государственную монополизацию определенных общественных функций, т.е.  невозможности существования каких-либо иных (негосударственных, международных, теневых) функциональных альтернатив или функциональных эквивалентов.
В тоже время проект глобального мироустройства не исключает, а, наоборот, предполагает институт государства как необходимое звено в мировой иерархии политико-правовых институтов, как средне звено, обеспечивающее по универсальным параметрам мировой порядок, локализованный на определенной территории. В свою очередь, неясным остается тот факт, как сможет обеспечивать этот порядок государство, чей политико-правовой статус будет практически схож со статусом, например, политических партий. Десуверенизация государственной власти, без предложения взамен иных эффективных политико-правовых структур обеспечивающих оптимальное управление локальными территориальными единицами в раках глобального миропорядка представляется утопической иллюзией, нежели реальным политическим проектом.
Напротив, развитие государственно-правовых систем в современной международно-политической обстановке свидетельствует об усиление функциональной роли государства. В противовес теории «ослабления суверенного качества» государства наблюдаются процессы возрастание роли институтов государственной власти не только в управлении внутринациональным пространством, но и на международной арене – в урегулировании различных конфликтов. Поэтому, следует присоединиться к позиции Б.С. Эбзеева, согласно следует говорить не о «отмирании» института государства, а о его адаптации к изменяющемся условиям функционирования: «государству и органам еще предстоит пережить нелегкий процесс адаптации к меняющимся условиям развития глобализирующегося мира, но уже сейчас видно, что от этого зависит не только судьба государства и преодоление его, пусть и видоизмененной, однако столь же важной, как и раньше, исторической миссии (курсив наш – авт.)» . 
Глобалистская классификация и типологизация государств.  Постсуверенный мировой порядок формулирует и новую классификацию и типологизацию существующих государств. Так, согласно новой доктрине международного порядка все государственно-правовые организации должны быть подразделены на сильные и слабые. Причем в содержание характеристик силы и слабости включается не традиционные представление о военной, финансовой, культурной мощи и независимости государства, а административная и информационная стабильность. Утверждается, что слабые – не контролируемые и демократически не компетентные правительства и национально-культурно (закрытые) информационные внутригосударственные системы являются источником серьезных проблем («проблем первого порядка»), особенно в развивающемся и глобализирующемся мире. При этом полагается, что проблематика международной безопасности в этом случае требует постоянного и активного «решения проблем внутри слабых государств, требует смены их режимов для предотвращения дальнейшей угрозы с их стороны». 
Ф. Фукуямо в недавно вышедшей книге, посвященной развитию мирового порядка и международного контроля над внутригосударственными правительствами достаточно однозначно формулирует эту мысль. Основываясь на доктринальных политических программах, военно-политических и экономических акций международного сообщества и в первую очередь США обосновывает, что после окончания Холодной войны «слабые государства», или еще он их называет «государства-неудачники» превратились в важнейшую проблему международного порядка .  По отношению к этим государствам «неудачникам» понятие «суверенитет» по утверждению Фукуямо «становится фикцией или скверной шуткой», поскольку слабые институциональные структуры управления и демократическая некомпетентность этих государств подрывает их суверенность. «Это происходит потому, что проблемы, которые слабые государства создают для себя и других, увеличивают вероятность того, что еще какая-нибудь из стран международной системы захочет вмешаться во внутренние дела этих слабых государств против их желания». Отныне, заключает автор суверенитет государства и легитимность внутригосударственных институтов и структур, проводимой ими политики не может автоматически, без признание высшей силы (наднациональных интересов), дорваться тем, кто де-факто находится у власти в стране. Следуя этой логике, Фукуямо обосновывает, что, начиная с 90-х годов достаточно отчетливо проявляются процессы институционализации международной имперской власти, которая распространяет свои «постколониальные» интересы на всю «слаборазвитую» часть мира. 
Таким образом, современная классификация государств, опирающееся на демократическую компетентность и устойчивость институциональных структур, подразделяет их на «сильные» (дословно имеющие достаточно силы для защиты прав и свобод человека не только в своей стране, но и за ее пределами) и «слабые» (некомпетентные, не имеющие ресурсов для реализации этих прав и свобод). При этом интегративное сообщество «сильных» государств осуществляют международный контроль и управление за слабыми странами. Однако данный политический миф на самом деле прикрывает стремление ряда стран к постколониальному управлению различными территориями, обладающих стратегическим и ресурсным потенциалом, в своих интересах. Неслучайно многие отечественные и зарубежные теоретики государства и права видят в этой политической риторике не поиск универсальных политико-правовых основ взаимосвязи и взаимодействия государств, а прежде всего попутку обоснования возможности включение того или иного государства в зону постколониальных интересов, установление контроля над территорией и ресурсами этого государства. Так, например, Ю.А. Тихомиров полагает, что сама проблематика «переосмысления суверенитета и ценности государственности видится на Западе, прежде всего, как проблема российская – именно России предписано переступить через свою государственную традицию и усвоить “новые реалии”. То есть, вновь, как во времена большевиков, воплотить умозрительные европейские теории и следовать на практике либеральной риторике».    
Очевидно и другое, что сама универсалистская концепция «прав и свобод человека» при детальном и глубоком изучении открывает определенный вестернизированнный образ социально-политической организации, базирующийся на определенном мировоззрении и специфической (культурно обусловленной) форме юридико-политического бытия. Так, следует согласиться с академиком Н.Н. Мотсеевым, который утверждает, что невозможна глобальная универсализация цивилизаций на основе прав человека, якобы одинаково пригодных для населения всей планеты. Поэтому «попытка унифицировать понятие прав человека говорит лишь о незрелости нашей планетарной цивилизации (или, лучше сказать, цивилизаций), не понимающей того общего прогресса самоорганизации, которым определяется развитие общества». Следовательно, «возможность глобальной стандартизации прав человека, – продолжает эту мысль Е.А. Лукашева, – исключена, поскольку она не учитывает характера той цивилизации, в которой человек воспитан, те тысячи поколений. Которые адаптировали свои правила жизни к тем условиям, которые определила окружающая их природа… Достаточно сказать, что исходное для европейских стандартов прав человека понятие свобода различно в исламском мире, китайской, индийской, африканской цивилизациях. Из этого вытекает различная интерпретация прав человека, воспроизведенных под влиянием международно-правовых стандартов прав человека».
Таким образом, можно заключить, что концептуальное становление современной универсалистской доктрины прав и свобод человека протекала в «узко» цивилизационных рамках, в ее содержание заложен лишь один способ юридико-политической организации, не учитывающий разнохарактерность и разновекторность правокультурного развития иных общественных систем. Действующая концепция прав и свобод человека соответственно выражает определенный цивилизационный образ жизни, ценности и интересы конкретной общности людей. Не случайно западный политический аналитик Дж. Грей утверждает, что современная концепция прав и свобод человека является культурно ориентированной, политически ангажированной, выражает лишь одну тотальную, всеобщую (не учитывающую, не воспринимающую) модель социально-политической организации – либерально-демократический проект. Его тотальность связана с тем, что действие этого проекта направлено на «преодоление всего исторически случайного и культурно неоднородного и заложение основ единой цивилизации, качественно отличной от всего, что существовало прежде… предполагает невнимание к культурным различиям в человеческой жизни, вследствие чего он колоссальным образом недооценивает политическое значение данных различий и даже искажает наш угол зрения… мешает нам верно воспринимать политические реалии, трактуя национализм и этническую принадлежность как переходящие и даже побочные или второстепенные черты современной жизни». 
При этом действующая доктрина прав человека институционализирует асимметричность процессов глобализации и международного сотрудничества, где все действующие государства типологизируются с точки зрения соответствия внутреннего законодательства, этнополитического процесса и социально-экономической организации этой доктрине, либерально-демократическим постулатам. Например, западноевропейские и американские неоконсерваторы вообще утверждают, что статусом суверенного государства в современном мире могут обладать только те государства, которые в полной мере выражают и институционально гарантируют права и свободы человека. В свою очередь все остальными странами вообще не признается данного суверенного качества. Эти страны должны быть открыты для международного вмешательства, внешней корректировки политического процесса, включению в экономическую систему наиболее развитых стран в качестве объектов регулирования. Так, например, Ф. фон Хайеком обосновывает необходимость экономического господства и политической рациональности во всем мировом устройстве, лишенные каких-либо критериев социальной справедливости, которую он трактует как «антропоморфную иллюзию». При этом традиционные представления о справедливости отбрасываются им как «примитивные родовые требования», и проигравший в борьбе за выживание не должен ждать помощи, поскольку может винить в поражении только себя самого. Точно так же «победитель» не должен испытывать чувство вины за свое экономическое и политическое господство. Подобное безразличие к чужому горю и нищете перечеркивает и стирает все исторические традиции социальной справедливости, милосердия и благотворительности, присущие многим социальным системам. Доведенные до абсурда постулаты либерального социально-экономического устройства приводят к тому, что «если довести идеи Хайека до логического конца, то торговец наркотиками или производитель порнофильмов, удовлетворяющий имеющуюся в наличии потребность множества индивидов, потому обладающий огромными доходами, оказывается чуть ли не вершиной эволюции человеческого рода».
 С этих позиций все чаще государства с точки зрения воплощения доктринальных и институциональных основ прав и свобод человека подразделяют на: 
- суверенные, являющиеся центром, двигателем мирового развития, носителем гуманитарного идеала, обладающими соответствующими ресурсами (материальными, институциональными, культурными, военными и проч.) обеспечения прав и свобод человека и их продвижение вглубь «мировой периферии». Именно за этим центром сохраняются суверенные качества, способность независимого формирования принципов международного порядка, определять «врагов» этого порядка. Безусловно, прав в этом контексте К. Шмитт определяя суверенитет как свободу в принятии «решения о враге»;
- варварские (закрытые) государственные образования, являющиеся периферией мирового сотрудничества, которые не имеют ни соответствующих ресурсов, ни политической воли реализации западноевропейского демократического проекта на своей территории. В тоже время обладающие достаточным ресурсным потенциалом для самостоятельного развития, поддержания внутреннего («варварского» с точки зрения демократической проективности) порядка;
- колониальные области и регионы являются открытыми для гуманитарной экспансии западной цивилизации, для финансовой корректировки и политического управления, импортирования публично-правовых институтов демократического устройства. Конечно, за данными областями и регионами не признается качества суверенности, права легитимности властного господства и принуждения, а также прав равноправного отстаивания своих национальных (государственных) интересов в международном взаимодействии. Они, условно говоря, выступают в большей степени объектами международного порядка, чем самостоятельными и независимыми субъектами его формирования. Они становятся «спутниками», способствующими формированию нового имперского порядка, моноцентричной формы глобального сотрудничества. «Либеральные идеологи, – отмечают В. Юртаев, А. Попов, – типа З. Бжезинского, утверждают такие постулаты глобализации, как: кризис и устаревание самого института государства; неизбежность вестернизации мира как приобретения им “прогрессивной” цивилизационной формы мироустройства; “демократическая” однополярность как предпочтительный способ организации международного сообщества. В результате реализации такого проекта фактически, хотя и не открыто, создается глобальная американская империя. Эту тенденцию можно назвать “моноцентричной глобализацией”». 
В этом плане понятно и сетования международного сообщества в том, что «неспособность международного сообщества в случае Косово решить эти две в равной степени насущные задачи — обеспечение универсальной легитимности и эффективная защита прав человека — можно рассматривать только как трагедию. Это обозначило главный вызов, с которым столкнутся в следующем столетии Совет Безопасности и Организация Объединенных Наций в целом: добиться единства в отношении принципа недопустимости массовых и систематических нарушений прав человека, где бы они ни происходили (курсив наш – авт.)».
В связи с этим следует признать, что данная типологизация государств предельно идеологизирована и утопична в своей доктринальной основе. Во-первых, понятие «Запад» или «Европа» - это политические концепты, лишенные конкретного содержания, они не обозначают ни какой родовой общности, с четко кристаллизованными интересами и потребностями, реализуемыми и обеспечиваемыми на международной арене. Справедливо, что культурное, политическое и историческое многообразие «создает предпосылки для того, чтобы Европейский союз опирался не на некую этническую общность по происхождению и даже не на общие мифы и воспоминания, а на политическую культуру прав человека, правового государства и демократии». Поэтому «Запад», «Европа» - это глобальный политический проект тотальной унификации политико-правового и социально-экономического развития, основанный на абстрагированной идеологии, не включающий культурно-исторический материал. 
Во-вторых, этот политический проект, впрочем, как и сама Конституция Евросоюза, уставы многих международных организаций, копараций и т.п. требует «утопического» стиля мышления, которое обосновывает и легитимирует свое существование через универсальные характеристики политико-правового и социально-экономического устройства, абстрагированные от конкретных пространственно-временных и духовно-нравственных основ (источников). Отсюда и критика всей «действительности» с позиции универсального и свободно сознающего самое себя идеала. Это политическая утопия, как ее обосновывал К. Шмит, представляет собой «абстрагирование от… связанности места и порядка. Любой порядок есть конкретно местоположенное право: право, которое обладает правотой только на правильном месте – по эту сторону “линии”!... Словом, я вижу в утопии не некую произвольную фантастику или идеальную конструкцию, но определенную систему мышления, созданную на основе снятия пространства и потери местоположения, на больше-не-связанности социальной жизни человека с пространством (курсив наш – авт.)». 
В-третьих, утопичность и метафизичность нового международного порядка и сотрудничества связана с тем, что надгосударственные институты и структуры формируют новые формы поддержания мирового порядка, базирующиеся на аморфных и подвижных основаниях. Если традиционно при столкновении с теми или иными проблемами формировались межгосударственные конфедеративные союзы, основанные на четких правовых основах, общих принципах и интересах, то в настоящее время конфедеративное пространство взаимодействия государств образуются через абстрактную идею борьбы с «мировым Злом», причем субъективно не определенным. Это напоминает «августинианское зло», которое не имеет четких источников, проникает в мир через «трещины Бытия», «где очагами Зла самым последовательным образом объявляются темные углы и ложбины», не отмеченные прямым присутствием миротворческих сил. Соответственно, «основной формой изгнание бесов в космологическом масштабе» является сам акт размещения «демократического контингента» в затемненных мировых точках, не взирая на юрисдикцию.
Несколько иную, но схожую типологизацию государств в глобализирующемся мире предлагает И. Валлерстайн. В предложенной им типологизации выделяются не только различные типы государств, но и определяется их место в международном порядке, а также специфика их взаимодействия, перспективы развития и роли тех или иных государственно-правовых пространств в процессе глобализации. 
Итак, он выделяет так называемое «ядро» мировой цивилизационной системы, в которое входят высокоразвитые государства, обладающие эффективной политико-правовой и социально-экономической институциональной организацией. Эти государства представляют собой главных субъектов всех международных процессов, извлекающих максимальную выгоду из созданной их усилиями международной системы разделения труда, осуществляют гуманитарную, экономическую, юридико-политическую экспансию на все остальные страны. Суть их международной активности заключается в закреплении существующего положения вещей и обеспечения постколониального господства в планетарном измерении. В этом контексте прав В.Б. Кувалдин, что процессы глобализации, рассматриваемые как продвижение и обеспечение универсального международного стандарта, дают в руки этим государствам «мощные рычаги контроля, сдерживания, а при необходимости – и ликвидации потенциальных конкурентов. В зависимости от значения проблемы, конкретных условий, силы сопротивления они могут варьировать меры воздействия в широком диапазоне от предоставления займов до вооруженного вмешательства».
Следующий тип государств по Валлерстайну – это «периферийные» государственно-правовые системы, которые выступают, прежде всего, объектами глобализационных процессов, становящиеся «изгоями», странами «неудчниками». Данное «сообщество» государств является преимущественно ресурсно-сырьевой основой для функционирования ядра цивилизации, а территория этих стран представляет собой «помойку» мир-экономики. Функционирование данных государств предполагает не учет их суверенных прав, внешняя легитимация властно-правовой воли, фрагментарное управление со стороны международного сообщества внутренними социально-правовыми и этнополитическими процессами. У таких государств-объектов глобализационных процессов не хватает ни ресурсов, ни механизмов и способов влияние на сложившийся мировой порядок. Как правило эти государства характеризуются слабостью институциональной структуры, демократической некомпетентностью правительства, этнополитической, социально-экономической и юридической нестабильностью. 
Третий тип государств – это «полупериферийные» государственно-правовые системы, их положение в складывающемся мировом порядке нельзя описать однозначно и четко. Скорее всего, можно сказать, что они принимают «пульсирующее» участие в глобализационных процессах. Другими словами, данные государства, являясь в большинстве случаев также объектами мировых процессов, в тоже время изредка (ситуативно, не стратегически) оказывают влияние на траекторию развития эти процессов. Полупериферийность этих государств означает промежуточное положение по уровню политико-правовой автономности (суверенности). Как правило, они обладают определенными ресурсами, но не способны конкурировать с государствами-«ядрами» мировой системы, поэтому остаются зависимыми экономически от высокоразвитых стран. 
Взаимодействие между этими странами Валлерстайн описывает не только через субъект – объектные отношений, но и главным образом, посредством «симметричности» и «ассимметричности» отношений между государствами.  Соответственно первый тип государств осуществляют взаимодействие между собой на симметричных, равноправных основах, а в отношении к полупериферийным и периферийным государствам предполагается ассимметричное международное давление в интересах высокоразвитых государств. 
В качестве предположения можно сказать, что данная логика типологизации государств уж больно-таки схожа с принципами типологизации протогосударственных образований в раннеклассовый период. Как известно, в древний период данные образования также типологизировались на: «центральные» политически и экономически устойчивые, обладающие мощной институциональной структурой и военной силой города-государства; «полупериферийные» образования находящиеся под политическим, экономическим и культурным влиянием центральной зоны, периодически взаимодействующие с ней, фрагментарно оказывая воздействие на ее развитие; периферийные районы или области, выступающие, прежде всего, защитным буфером и используемые лишь изредка в военно-политических целях. 
Национально-государственный интерес в глобализирующемся мире. Следствием десуверенизации государственной власти, в том числе и развития наднациональных институтов и структур является практика явного навязывания, подмены национально-государственных интересов или неявного включение этих интересов в качестве составной структуры глобальных интересов мирового развития. Очевидно, что одним из факторов обеспечения суверенитета национального государства, его безопасности является сбалансированная система общенациональных интересов, которая интегрирует систему жизненно важных интересов личности, общества, государства. 
В тоже время в современной международной ситуации складывается практика, согласно которой принцип суверенитета и национальное законодательство уже не могут обеспечить, с одной стороны, независимую институционализацию национальных интересов, а с другой ее защиты от международного влияния. При этом национальные интересы ставятся в зависимость от сформулированных принципов мировых держав.  Достаточно емко эту тенденцию выразил в своем выступлении Генеральный Секретарь ООН Кофи Аннан: «Новое, более широко сформулированное и более глубоко продуманное определение национальных интересов в условиях нового столетия, по моему убеждению, будет побуждать государства стремиться к гораздо более прочному единству в отстаивании таких основополагающих ценностей Устава, как демократия, плюрализм, права человека и верховенство права. Глобальная эпоха требует глобального взаимодействия. И действительно, в условиях растущего числа стоящих перед человечеством проблем коллективные интересы — это и есть национальные интересы». 
 В данном случае обосновывается, что формирование общих, универсальных, коллективных интересов надгосударственными институтами является основанием тесного и взаимного сотрудничества между государствами, кристаллизацию общих основ их совместной деятельности, новых форм демократической легитимации внутригосударственных институтов и структур. При этом суверенитет государства «уступает» свои права сверхгосударственным организациям, которые в конечном итоге создают общий международно-демократический порядок, «создают мир конца истории» (Ф. Фукуяма). Так, например, после падения советского государства вполне ощутима тенденция формирования международной легитимации политических режимов на постсоветском пространстве. Одним из главных требованием включения в качестве «субъекта» международного взаимодействие становиться как признание самого государства, так и легитимация его государственно-правового устройства и формы политического режимы международным сообществом. Однако данный процесс кроме публичного дискурса – демократизации и обеспечения прав человека, включает также и скрытый дискурс – легитимацию практики вмешательства надгосударственных структур во внутренние политико-правовые и социально-экономические процессы, способности влияния на формирование политической элиты, структур гражданского общества, общенациональных интересов и т.д. 
В этом аспекте, очевидно, что действующие международные организации реализуют проект однополярной модели глобализации, предполагающей общие демократические стандарты и универсальные (надгосударственные) интересы. Причем именно институционализация на международной арене коллективных интересов в полной мере обеспечит эффективное включение различных государств-участников в глобализационный процесс, обеспечит эффективную интернационализацию мирового хозяйства и унификацию государственно-правовых пространств. Естественно, что одним из важных, если не решающим фактором препятствующий формированию института коллективных интересов и общей концепции мировой безопасности выступает государственный суверенитет. Поэтому именно в этом контексте следует воспринимать политические заявления сторонников этого сценария глобализации: «На пути достижения мировых целей… стоят государственный суверенитет и саморазмножающееся и самостоятельное население планеты, живущее в суверенных государствах. Все государственные суверенитеты должны быть разрушены, а их жители поставлены под контроль сети международных структур, действующих под эгидой ООН или НАТО с правом санкций против нарушителей мировой стабильности» .
Учитывая существующую практику и теоретические доктрины можно выделить ряд подходов к обоснованию международной институционализации публично-коллективных интересов. В тоже время, выделяя данные позиции, обосновывающие суть и значения интеграционных интересов, следует отметить об условности такой классификации. Действительно в реальной международной практике данные подходы трудно, а порой и невозможно, четко отделить друг от друга. Тем не менее, видится целесообразным для анализа современных процессов глобальной унификации государства и права, национально-культурного бытия, акцентировать внимание на разных теоретико-идеологических основах рассматриваемой интеграции. 
В рамках либеральной доктрины формирование публичных интересов связывается с развитием интернационализации мирового хозяйства, опосредующее взаимодействие между международными сетевыми организациями, формирующие надгосударственный экономический порядок. В этом плане полагается, что фундаментальным регулятором глобального экономического развития является экономический интерес транснациональных корпораций и иных сетевых экономических субъектов, взаимодействие между которыми реализуется на основе все той же классической схемы – стихийность рыночных регуляторов, перенесенных с локального, национального пространства на глобальный уровень взаимодействия и освобожденных от какого-либо государственного вмешательства и контроля. 
Причем формируемые этими международными экономическими институтами над национальные экономические интересы выступает основной, если не единственной системой координат мирового сотрудничества, которая навязывает целым регионам и странам стандартизированную экономическую политику во вред их собственным национальным интересам. При этом принцип «экономической свободы» положенный в фундамент либерального проекта, обусловливающий развитие капиталистических обществ, видоизменяется в современном постиндустриальном обществе на сетевой порядок глобального взаимодействия. Отсюда постулируется построение структур управления и контроля на горизонтальной основе, находит свое реальное воплощение в транснациональных организациях и корпорациях. 
Транснациональные корпорации, выступая социально-политическим примером новой, успешной формой глобального сотрудничества, становятся экономическим, политическим и информационным «локомотивом» глобализации, примером надгосударственной организации сетевого сообщества и демонополизацию контрольно-организующей власти институтов национального государства. Так, А. Ходов полагает, что в основе ТНК действуют клановые структуры, которые фактически паразитируют на государствах, присваивая себе их организационные и властные ресурсы. 
Межкультурный проект институционализации коллективных интересов основан на стандартизации цивилизационных параметров развития на основе обобщенных, абстрагированных от конкретных национально-культурных форм, общечеловеческих интересах и потребностях. Именно эти общечеловеческие интересы, выводимые из доктрины прав и свобод человека, выступают защитным механизмом в процессе глобализации этнополитических сообществ. Снижают конфликтогенный потенциал во взаимодействии и сближении мировых цивилизаций. 
Этот проект формирования публично-коллективных интересов предполагает необходимость трансформации государственно-правовой реальности лишенной духовно-нравственных императив, национально-культурных доминант. В качестве эталонов модернизации берется универсальные «политические законы», а одной из главных аксиом политико-правового мышления является всеобщая вера в действие фундаментальных демократических институтов, приравненное к действию физических законов социального бытия. Поэтому гомогенность национального государства должна основываться на общем политическом интересе, а не этнокультурных факторах.  Эта общность интересов формирует и однотипные «структуры внутреннего опыта», что сближает государства друг с другом, исключает конфликты в системе «мы» - «другие». В этом плане нация должна стать «сосудом для реализации гражданских прав» а национальный интерес выражать общую гражданскую этику. В этом плане неоспоримы суждения Ю.А. Тихомирова, что «признавая интегративность процессов, происходящих в современном мире, буржуазные идеологи и политологи упорно доказывают устарелость существующей сети государств, не способной якобы справиться с важнейшими задачами внутреннего и глобального характера. Отсюда призывы отказаться от национального суверенитета и расширять наднациональные структуры регионального и мирового масштабов, вырабатывать “планетарное сознание”, “современные стандарты гуманизма”. В них отражаются гегемонистские устремления империалистических государств; новый мировой политический порядок провозглашается как альтернатива существующим типам государств».
Военно-политическая доктрина обосновывает существо и необходимость существование единого межгосударственного интереса с позиции обеспечения коллективной безопасности, урегулированием и контролем над потенциально конфликтогенными регионами мира, недопустимость «ресурсного шантажа» со стороны слаборазвитых и неэффективных стран и проч. Исходя из этих факторов «нация-государство постепенно теряет свои функции в качестве оплота экономической и военной безопасности и передает их наднациональным учреждениям», которые и призваны конструировать общую концепцию международной безопасности, формулировать надгосударственные коллективные интересы, сплачивающие межгосударственные усилия. 
В данном случае полагается, что традиционное государство не в силах самостоятельно регулировать межэтнические, межрелигиозные и иные конфликты. Необходимость обеспечения гуманитарных стандартов постулирует неизбежность приоритета международных интересов и ценностей над государственными. Включенность государственно-правовых пространств в продвижение и защиту этого гуманитарного стандарта, наиболее полно обеспечивает преимущества международного сотрудничества, реализацию индивидуальных и общественных прав и свобод, и защиту, и безопасность. Критически оценивая данный подход С. Проскурин отмечает, что «декларируя официально приверженность правам человека и другим демократическим ценностям, нынешние последователи гуманистов из развитых государств выводят за скобки общественного прогресса целые народы, которые, по их мнению, отстали навсегда, а раз так, то и должны с этим смирится. Вряд ли в этом можно усматривать разрыв со всей предшествующей демократической традицией, которая пи всей ее демократичности всегда носила черты скрытого аристократизма». 
Моноцетрический (империалистический) подход основан на доминировании в международной политики государственного интереса одной страны, который отождествляется с должным во всей мировой политики. Так, по заверениям Ф. Фукуямо логика внешней политики США приводит ее к ситуации, когда либо США становится мировой империей, реализуя свои интересы и берет на себя ответственность за руководство слаборазвитыми странами и продвижением своего институционального образца демократии, либо уступает эту роль глобальному суверенитету международного (европейского) сообщества. 
Доминирующее положение в мире США после окончания холодной войны многими воспринимается как наступление «новой американской эпохи», которое дает возможность «сделать новое столетие благоприятным для американских принципов и интересов». Это политика, основанная на принципе «у государства Америки есть интересы, но нет принципов» (Г. Киссинджер).
Д. Сорос в своей недавно вышедшей книге в обобщенном варианте следующим образом формулирует доктринальные положения политики США: «международные отношения строятся на основе силы, а не закона; сила доминирует, а закон признает то, что доминирует. Соединенные Штаты, безусловно, доминирующая держава…, следовательно, у них есть право навязывать свои взгляды, интересы и ценности миру». Причем это «мессианское шествие» американских интересов, системы ценностей и институтов основывается практически на «религиозной вере» в святость и непогрешимость ее политико-правового устройства. «Принятие американских ценностей, – продолжает Д. Сорос, – должно пойти миру на пользу, поскольку американская модель доказала свое превосходство».  И далее отмечается, что «мы не можем ограничиться преследованием лишь собственных узких национальных интересов. Ради собственного блага мы обязаны заботиться также о благополучии остального мира, ибо только Соединенные Штаты в состоянии осуществить системные изменения. Если кто и способен поддержать мировой порядок, то только США». 
Таким образом, не различные международно-правовые соглашения и договоренности, а только один национально-государственный интерес, перерастающий в глобальных условиях в мировой, способен действительно обеспечить международный порядок. В свою очередь, этот империалистический интерес выступает направляющей для всего мирового развития, все остальные государства должны подчинится (адаптировать свои интересы в соответствии с интересами мировой державы) политике, проводимой США. 
С этих позиций утверждается, что существующий международно-правовой порядок не предусматривает эффективных механизмов защиты общих (коллективных) интересов. Причем в действующие международные нормы ставят национально-государственный суверенитет выше общего. Однако в отличие от идеи ослабления суверенности государственной власти, при формулировании публичных интересов и переносе этого качества на международные институты, «администрация Буша видит роль Америки в мире совершенно иначе. Она испытывает инстинктивную антипатию ко всем многосторонним соглашениям. С ее точки зрения международные отношения строятся исключительно на силе, а не законе, и так как Америка – самая могущественная держава, международные договора и институты лишь мешают ей использовать силу. Администрация Буша признает лишь одну форму сотрудничества, при которой США принимают решения, а остальные подчиняются им. Именно такая позиция привела к появлению доктрины Буша».
Неоднозначность процессов глобальной трансформации государственной власти, разнохарактерность тенденций международного взаимодействия при решение разнородных проблем и конфликтов, поиск новых форм легитимации надгосударственного вмешательства в политико-правовые процессы национальных государств, стремление к универсализации социально-экономической и культурной жизни человеческих сообществ и проч., соответственно, формируют и разные сценарии развития мироустройства. 
Выше нами были рассмотрены различные подходы к обоснованию «сужения» суверенных прав государственной власти, а также связанные с этим формы институционализации коллективных (общих) интересов подрывающие самостоятельность решения национально-государственным пространством своих внутренних и внешних проблем. Действительно сегодня главный спор, разворачивающийся на международной арене, связывается с тремя фундаментальными вопросами: во-первых, «за кем закрепляется (признается) суверенное право вмешиваться во внутренние политико-правовые и социально-экономические процессы тех или иных стран?»; «во-вторых, какие формы и способы такового вмешательства следует признать легитимными?»; «в-третьих, на основании каких критериев (исходя из каких интересов) следует принимать решение о таковом вмешательстве?». Другими словами, ниже приведенные подходы отражают разные интерпретации (ответы) на эти три вопроса: кто? - как? - зачем?  
Европоцентрическая модель глобализации предполагает на смену Вестфальской системе сформировать систему международных организаций и учреждений, наделенную глобальным суверенитетом. Следовательно, все суверенные права государств стираются при вступлении в международную общность государств, а принятие общезначимых решений и формулирование общих (коллективных) интересов на международные институты. В этом плане Европа (как политический, глобальный проект), представляет собой сосуд, резервуар для гражданской свободы различных наций, с общей правовой культурой и политической идентичностью (этнонациональная, религиозная и иная принадлежность является делом частным, индивидуальным, фактором внутреннего личностного опыта). В этом плане Европа не образует никакой родовой общности, а является «Европой по выбору». При этом на первый план выдвигаются права вступления в Европу, она открыта для новых членов.
Тем самым Европа становится центром распространения демократических стандартов, основных правил взаимодействия, осуществляя контроль и регулирование иными (не вошедшими в Европу, не реализующих европейский проект странами) мировыми перифериями. При этом, в принципе, любой государственно-правовой режим считается не легитимным, даже если его публично-правовые институты сформированы на основе демокртаических процедур. Так, внешнеполитическая легитимация государственной власти может в некоторых случаях, как показала практика «цветных революций», поставить под сомнения и сами демократические процедуры, «поскольку волю избирателей может заменить авторитетное мнение международной организации, а результаты голосования окажутся нелегитимными». 
В контексте этой модели демократическая легитимность больше не связывается напрямую с избирательными процедурами, волей нации и т.п., а опосредуется волей международного сообщества. В этой части можно согласиться с Ф. Фукуяма, что  «это международное сообщество не воплощается конкретно каком-либо одном глобальном демократически установленном порядке, однако придает легитимность существующим международным институтам, которые отчасти его воплощают». Отсюда справедливо полагает он «миротворческие силы в бывшей Югославии следует рассматривать не просто как конкретные межправительственные меры по урегулированию ситуации, но скорее, как моральное выражение воли и норм международного сообщества». Туже идею обосновывает и Генеральный секретарь ООН, когда обосновывает назначение института вмешательства: «В случае, когда вмешательство с использованием силы становится необходимым, мы должны обеспечивать, чтобы Совет Безопасности — орган, на который возложена ответственность за санкционирование применения силы в соответствии с нормами международного права, — был в состоянии справиться с этой задачей. Как я говорил во время конфликта в Косово, не должно идти и речи о выборе, с одной стороны, между единством в Совете и бездействием перед лицом геноцида, как это было в случае в Руандой, и, с другой, отсутствием согласия в Совете, влекущим за собой принятие региональных мер, как это было в случае с Косово». Следовательно, международный институт вмешательства не требует традиционной демократической легитимации (обеспечения единства государств при голосовании по тем или иным вопросам). В данном случае международная организация сам легитимирует решение, даже в отсутствии межгосударственного консенсуса. 
При «упадке» суверенитета государства-нации международные организации и институты становятся выразителем и хранителем общего (коллективного) интереса и всеобщего блага, стоящих выше интересов и потребностей конкретной страны. Таким образом, глобальные общи интересы и потребности, международные стандарты и правила становятся доминирующими в мировой политики, обладают большей власть и легитимностью.  
Согласно Д. Хелду международные организации вступили в новую (условно третью) фазу своего развития. Так, на смену Вестфальского мира, утверждающего суверенитет государств-наций, после второй Мировой войны приходит новая система международных отношений под эгидой ООН. В рамках этого этапа если суверенитет государств-наций и предполагался, то создавались специальные международные институты и структуры, в функциональную компетентность которых входило контроль и регулирование межгосударственных и внутригосударственных процессов.  Новейший же этап развития международных организаций связан по мысли Хелда с полной отменой суверенитета и формированием «космополитической демократической системой», которая признает фрагментарность функционирования отдельных (автономных) социумов и локальных пространств, в тоже время демократически унифицирует их развитие. На этом этапе формируются единые властно-правовые, социальные и экономические сети управления, а также общие принципы социальной справедливости и стандарты демократического развития, правила и границы индивидуальных и коллективных действий, обобщенный интерес и всеобщее благо.
1.3.	Стратегия реформирования политических и правовых институтов: конфликт либеральной модели и национальных традиций

Современная российская правовая политика носит явный либеральный характер и является по своей системе ценностных предпочтений (приоритетов) либеральной правовой политикой. Ее главной целью признается создание институциональных моделей и гарантийных механизмов реализации в обществе идеала индивидуальной свободы человека. Этот идеал выступает одним из главных в проекте модернизации Российского государства.
Как известно, в начале 90-х годов XX века в России сформировалась идея модернизации всех сторон общественной жизни – экономической, политической, духовной, итогом которой стала концепция, в рамках которой традиционная идентичность граждан, национальная концепция блага и справедливости, аксиомы правового сознания нивелируются и замещаются теоретически сформулированными западными идеалами, преподносимыми как универсальные, общечеловеческие. В основу идеи модернизации были положены экономические принципы свободного рынка, деловой активности граждан, минимизации государства.
Исследование культурно-мировоззренческих предпосылок российского права, связанных с идеями преемственного развития, устойчивости, согласованности общественных отношений, становится центральным в поле юридической мысли. Бесспорно, возможность модернизации по западному пути зависит от ценностного согласия, общественного и индивидуального признания ее населением. 
Социокультурная жизнь страны формировалась на протяжении всей ее многовековой истории и несет на себе отпечаток эволюции социально-экономических и политических структур. Особенностью России является не противоречивость самой себе, как это пытаются иногда представить некоторые авторы, а слабость срединного начала. «И в других странах можно найти все противоположности, но только в России тезис оборачивается антитезисом, бюрократическая государственность рождается из анархизма, рабство рождается из свободы, крайний национализм из сверхнационализма». 
С вступлением России в постсоветскую стадию развития отечественная научная мысль устремилась к анализу модернизаторских потенций русской культуры. В связи с этим многие авторы пришли к выводу о том, что модернизация, понимаемая как вестернизация, угрожает национальной безопасности государства. О том, что настоящий вопрос постепенно выходит на первый план, свидетельствуют и многочисленные конференции, в которых большая часть докладов основывается на сопоставлении отечественной и западной правовых культур. Неорганический способ модернизации (вестернизации) наносит существенный ущерб правовому развитию России и приводит к дестабилизации в обществе.
Наличие всеобщего интереса к национальной правовой культуре и правовому менталитету заслуживает одобрения, особенно если учесть, что еще в недавнем прошлом большинство ученых пренебрежительно относились к отечественной традиции права в силу увлеченности западноевропейским правовым наследием, не позволявшим обнаружить самобытной русской философии права, правовой культуры и правопонимания. Многие современные исследователи либерального направления констатируют «конец истории» и неизбежность западного курса реформ. «Что касается создания принципиально новой правовой идеологии, обладающей национальной спецификой, учитывающей уникальные особенности русского этноса, то решение этой задачи нам представляется весьма затруднительным интеллектуально и технически, а также лишенным вообще рационального смысла. Вряд ли можно создать нечто новое, кроме той идеологической программы, которая в сжатом виде заложена в ст. 1 Конституции Российской Федерации», – полагает А.Ф. Байков. По мнению исследователя, российское общество не нуждается в инновационной «своей» правовой идеологии и соглашается с Ф. Фукуямой, отстаивающим идею «конца истории».
Между тем критика данного курса нарастает. С точки зрения авторов коллективной статьи «Национальная безопасность Российской Федерации: проблемы укрепления государственно-правовых основ», современная российская правовая идеология, искусственно разграничив такие понятия, как «личность», «общество», «государство», «оторвав» их от конкретных правовых норм и механизмов реализации, привела к тому, что «государство с точки зрения либеральных демократов не в состоянии обеспечить безопасность личности, поскольку является для нее главным источником опасности». В отечественном правоведении все более стала утверждаться мысль о недопустимости копирования западной правовой идеологии. Так, к примеру, И.И. Кравченко подчеркивает, что «если России суждено жить в правовой системе западноевропейского типа, то должно быть соблюдено, по крайней мере, одно условие: необходимо обеспечить по возможности мягкие, через какие-то промежуточные этапы, вхождение страны в правовую систему западноевропейского типа, систему, которая до сих пор ни в коей мере к российским условиям не прилагалась». Автор полагает, что в России к настоящему времени четко определились два пути развития правовой идеологии: классически либеральный и возрождение традиционных форм российской государственности и правопорядка. 
Консерватизм является идеологическим противником либерализма, как это показал А.С. Андрейченко. Их главным различием становится отношение к национально-культурным ценностям и духовной жизни общества. Консерватизм возник как реакция на либеральные революции Нового времени, рационализм и материализм эпохи Просвещения. Европейские консерваторы были заинтересованы в защите не только своей собственности и основанных на ней прав, как предлагается признать сторонниками материалистического объяснения исторического процесса, но всей политической, правовой и социальной системы, которая сохраняла и гарантировала эти права собственности: феодального землевладения, королевской власти, аристократии, парламента, судов, армии и флота, а также церковных институтов, освящавших «старый порядок». Итогом развития консервативной мысли выступили определенные принципы социального бытия, характеризующие суть этого мировоззрения. «Консерватизм – идеология, возникшая в христианской цивилизации как ответ на секулярные идеологии либерализма и социализма».
Характеристики русского правового традиционализма и консерватизма: убеждение в необходимости следования России по собственному пути национального развития, отличному от западного в политическом и духовно-нравственном аспекте; признание незыблемости самодержавной власти в России, допускавшее возможность проведения реформ; поддержание общественной иерархии как основы самодержавной системы; сохранение единой и неделимой Российской империи; учет специфики развития отечественной экономики; особое внимание православному воспитанию молодого поколения, сакрализации царской власти и основных явлений государственной жизни. Приоритетными ценностями были: православие, самодержавие и сильное централизованное государство, патриотизм и сохранность традиционной русской культуры.
В связи с вышеизложенным рассмотрим предложения либеральных реформаторов российской государственности и их критику со стороны национально-культурно ориентированных оппонентов – консерваторов. Во-первых, сторонники либеральной доктрины правового государства, как либерально-демократической, так и позитивистской версий, полагают, что в правовом государстве отношения властвования будут заключены лишь в правовую форму, что позволит исключить произвол. Там, где правит закон, якобы нет корыстных чиновников. Либералы акцентируют внимание на том, что морально-нравственные нормы не должны находиться в ведении государства. 
Такое понимание государства не имеет национально-культурных оснований в России. «Служение и жертвенность по существу своему понятия нравственные и религиозные. Оттого и государство как стихия жертвенности есть явление по идее своей более нравственное, чем правовое». Служить можно и должно не только «по праву», но и, главным образом, «по чувству долга и любви к отчизне». Служение же «по праву» есть особое формально-юридическое закрепление нравственных начал. 
Задача государственной службы с риском для жизни не может не противоречить либеральной системе ценностей. Здесь необходимо понятие подвига, который представляет собой нравственный феномен. Государство не может принудить к жертве собственной жизнью, так как последняя бесценна, является высшей ценностью (по Конституции РФ). 
Закон в русской правовой культуре никогда не рассматривался в качестве самостоятельного регулятивного начала. В основе недоверия русских консерваторов формально-юридическому ограничению верховной власти лежит традиционное для отечественной православной традиции разграничение закона и благодати. «Царь, по истинному о нем понятию, есть Глава и Душа Царства. Но вы возразите мне, что Душой государства должен быть закон. Закон необходим, досточтим, благотворен; но закон в хартиях и книгах есть мертвая буква, ибо сколько раз можно наблюдать в царствах, что закон в книге осуждает и наказывает преступление, а между тем преступление совершается и остается ненаказанным; закон в книге благоустраняет общественные звания и дела, а между тем они расстраиваются. Закон, мертвый в книге, оживает в деяниях, а верховный государственный деятель и возбудитель, и одушевитель подчиненных деятелей есть Царь». Однако это не следует понимать как отрицание законности. Как отмечает М.Б. Смолин: «Самодержавная власть действует и по писаному закону, во имя исполнения закона, почему и является защитницей законности в государстве, хотя в любой момент сама может придать законам необходимый смысл и форму».
Самодержавная власть соответствует правопониманию и государственному правосознанию народа. П.Е. Казанский, ставя задачу неуклонного проведения юридической точки зрения, то есть специального изучения русского права, указывает на необходимость учета не только публичного права и его практики или толкования при практическом применении и в теоретических исследованиях; права, содержащегося в сборниках законов, но и существующего в неписанном виде в правосознании русского народа. Исследователь также предупреждает о том, что, вынужденно ограничиваясь рамками действующего права, не следует забывать о том, что изучению подлежит отнюдь не недавно созданный искусственный, чисто юридический институт, но уходящее своими корнями глубоко в прошлое и тесно переплетающееся со всеми сторонами русской старины и современности многогранное установление, живущее могучей творческой жизнью. «Надо совершенно оставить в стороне мысль о том, чтобы власти русских императоров возможно было дать чисто юридическую конструкцию. Как положим, векселю или чеку. Исключительно юридические толкования в области основных вопросов публичного права вряд ли могут дать вполне верное понимание вещей».
Один из современных идеологов консерватизма М.Б. Смолин пишет, что «русская государственность строилась не на писанных конституциях и бумажных законах, а на реальной силе русской нации, духовной и физической, имевшей олицетворение в державных вождях – в Православных Госудрях». Он справедливо обращает внимание на то, что государственная целесообразность постоянно входит в противоречия с законодательством. При демократическом принципе властвования существует большое количество ситуаций, когда невозможно эффективно использовать власть из-за ее скованности всевозможными узаконениями и юридическими идеологическими фетишами.
В правовом государстве ведущий слой не имеет духовного единства и находится в состоянии «духовного разброда». Он раздроблен на несколько враждебных групп, объединенных или тождеством эгоистических интересов, или сходством образа мыслей. В своей конечной основе всякая власть связывается только нравственными узами, и если понимать право в том смысле, в котором это привыкло делать западное правоведение – как совокупность норм, обеспеченных принудительной силой государства, нет гарантий обеспечения порядка. «Нет такой внешней силы, которая могла бы принудить суверенных носителей власти к исполнению их государственных обязанностей, что и разрешило бы “внешним путем” проблему государственных гарантий», – убеждает сторонник евразийской теории Н.Н. Алексеев. 
Во-вторых, либеральные реформы предполагают формирование нового типа правосознания россиян. Этот тип правосознания базируется на четком разделении морально-нравственных и юридических ценностей, разведении социальной и формальной справедливости, на договорных отношениях, правовом индивидуализме. 
С точки зрения традиционных ценностей русского народа попытка построить общества исключительно на основе права ущербна. Неприкосновенность и точность обязательств, совершенная техника исполнения отрицательных обязанностей и условных обязанностей, основанных на договоре, – положительные ценности, но открытость и сострадательность человеческой души имеет несравненно больший вес, больше возможностей для благополучного общественного бытия, чем формально замкнутая «душа Запада». Западная правовая культура породила великий собственнический эгоизм среднего обывателя, вытекающее из культа собственности вещепоклонство, формализм в представлениях о своих обязанностях. Односторонность развития европейского человека, превращающего все сущее не только в объект рационализации, познания и потребления, сегодня очевидна многим мыслителям, в том числе и европейским. Именно это лежит в основе юнговского замечания – «мы стали богатыми в познаниях, но бедными в мудрости».
Правовой индивидуализм выражается, в частности, в твердом разделении юридических и морально-нравственных оценок. Договор одной стороне может быть выгоден, а для другой – разорителен. Однако человек, заключивший разорительный договор, должен разориться – таковы принципы частноправовых отношений со времен римского права, усилившихся в капиталистическом обществе. Обязанности социального милосердия, соблюдения справедливости в юридическом мировоззрении западных народов не существует. Из нравственных побуждений можно «сжалиться» над должником, доброжелательно относиться к рабочим и слугам, но все это не является юридически признанными обязанностями. Это частное дело, а для публики имеет значение лишь то, что в договоре формально выражено и закреплено. Сторонники западной правовой культуры, сердцевиной которой служит такое «строгое право», часто не принимают во внимание древнеримскую знаменитую сентенцию: «строжайшее право – это величайшая несправедливость» (summum ius summa iniuria).
Таким образом, новое правосознание должно быть нацелено на минимизацию социальных обязанностей и последовательный позитивизм. Юридический позитивизм XIX века обязан своим появлением именно развитию буржуазных отношений Нового времени, когда «нормы естественного права чаще всего отождествляются с основными принципами частного права» и экономически господствующий класс является заинтересованным в стабилизации существующих правоотношений.
Ввиду разделения права и морали социальная функция права оказывается противоречащей принципу формального равноправия, так как богатые и бедные равны. Богатые не обязаны содержать бедных, иначе возникает неравенство – последние становятся привилегированным классом. Поэтому И. Кант сводил деятельность государства к правосудию. Проблемы неимущих классов, здравоохранения, образования находятся вне компетенции государства и должны решаться гражданским обществом в добровольном порядке.
И. Кант в одном из своих фундаментальных исследований, посвященных праву, отмечает: «Домашний слуга, которому набежавшее к концу года жалованье выплачивается в обесценившихся за это время деньгах, причем на них он не может приобрести то, что мог бы купить тогда, когда заключал контракт, не может при одинаковой номинальной стоимости, но разной стоимости денег ссылаться на свое право; он может лишь взывать к справедливости (немому божеству, голос которого нельзя слышать)… Справедливость относится только к суду совести (forum poli), а каждый правовой вопрос должен решаться на основании гражданского права». Именно в этой работе описана философом его знаменитая доктрина «правового государства».
В отечественной этнопсихологии в 90-х годах XX века был проведен ряд исследований ценностных ориентаций русского этноса, являющегося государствообразующим. В работе К. Касьяновой подчеркивается важность в русской культурной традиции таких ценностей, как терпение, страдание, смирение, жертвенность (ценности «внутреннего делания»), в отличие от таких ценностей, как труд, достижение успеха (ценности «внешнего делания»). Л.Г. Почебут отмечает значимость ценностных ориентаций – коллективизм, справедливость, стремление к лучшему будущему. 
В этнопсихологических исследованиях Н.М. Лебедевой обосновывается, что пространство мотивации русского человека зиждется на двух мощных основаниях: любви к добру, стремлении делать добро и тяге к риску, загулу, безудержной вольнице. Последнее означает азарт и бесшабашность, страсть первопроходца, надежда на удачу, любовь к переменам, что часто сопровождается пассионарностью и эгоцентризмом. Пассионарность русского характера выражается и в беззаветной отваге русского солдата, и в любви к крайностям. В то же время основой основ русского мировоззрения и национального характера является неприятие несправедливого мира, «мира без добра». «Суть ведущего типа мотивации индивида в русской культуре можно выразить так: для достижения общего блага (а это, несомненно, высшая цель) необходимо стремиться понимать других, ограничивать и смирять себя, от этого будет хорошо всем – и ближним, и дальним». Ценности индивидуального блага не стоят на первых местах в русском национальном характере не занимают доминирующих позиций.
Рост аморальности и правового нигилизма вызывает у большинства населения всевозрастающее беспокойство: люди резонно усматривают подрыв морали как угрозу и личному существованию, и обществу в целом. Отвечая на вопрос о том, что наиболее важно для преодоления кризиса российского общества, респонденты отметили наряду с другими приоритетами необходимость укрепления морали: в опросе 1998 года – 78,7; 1999 г. – 83,8; 2002 г. – 90,4 % человек.
В-третьих, либеральные реформы направлены на внедрение европейских политических и правовых ценностей, выдаваемых за общечеловеческие. Прежде всего, это касается идеи прав человека, которую никто не опровергает. В то же время существуют противники политизации доктрины прав человека, настаивающие на том, что политические права не являются главными, а должны рассматриваться в качестве средства для достижения более высоких целей; имеются противники универсализации прав человека, предлагая признать возможность различного содержательного наполнения и понимания этих прав и свобод; есть противники возвеличивания прав человека по отношению к обязанностям.
Последнее замечание особенно актуально, так как современная доктрина прав человека нацеливает именно на индивидуалистическое их понимание. Права личности рассматриваются как безусловный приоритет по отношению к интересам государства. Между тем для большинства россиян (в том числе сегодняшней молодежи) культурный стереотип превосходства интересов общества над интересами личными, социального права над индивидуальным сохранил свое значение и продолжает действовать. 
Н.Н. Алексеев, поддерживая и идею конституции, и идею прав человека в качестве одного из центральных, главных ориентиров существования государства, выступает против того, чтобы «декларации прав человека и гражданина» делали из средств цели, формулируя не принцип духовной свободы и духовного развития (это основные права человека, которые должны гарантироваться государством), а некоторые конкретные способы его достижения, абсолютизируя иногда эти способы, пренебрегая неразрывной связью всякого права с обязанностью. Например, таким образом «обстоит дело с принципом неприкосновенности частной собственности, который в праведном государстве не может быть самоцелью, но только средством». Подобным способом и другие права и свободы – свобода слова, печати, мнений и т.п. – провозглашают в качестве принципов свойственные западной культуре средства к духовному самоопределению, в то время как ценность их определяется с точки зрения духовного совершенствования человека. Свобода слова не становится ценностью лишь потому, что «она является удобным средством для политических интриг, для борьбы партий, для политической агитации и т.п.»
В-четвертых, либеральные реформы направлены на уничтожение национального государства и формирование нового космополитического, не знающего национально-культурных ценностей сетевого общества. Эти тенденции возникли под влиянием доктрины правового государства и гражданского общества, в рамках которой противопоставляется народ и государство для того, чтобы последнее выполняло свои задачи. Общество, или народ живет в государстве, но жизнью своей, отличной от государственной, и отношение между ними представляется как отношение двух враждебных сторон: государство подавляет народ и имеет постоянную тенденцию действовать вопреки его интересам; народ же должен всегда стоять на страже, контролировать государство, надзирать за его деятельностью. 
Однако социологические исследования показывают: доминирующими для большей части россиян сегодня выступают коммунитарные ценности (социальная справедливость, нация, Родина, семья), которые по своему содержанию концентрированно выражают сохранившуюся в обществе потребность в отношениях государственного патернализма и социальной справедливости. Молодежь современной России тотально не охвачена жаждой стяжательства, власти и успеха, то есть той системой ценностей, которую предлагает капиталистическая модель. Для большинства россиян с традиционным для русской культуры культом «аскезы» по-прежнему «не в деньгах счастье». Отсюда вытекает и негативное отношение к частноправовой форме легитимации государственной власти, базирующейся на «общественном договоре» и верховенстве субъективного права. 
Опросы среди молодежи показывают наличие единства в отношении базовых для национального государства ценностей. Почти 90 % опрошенных считают, что необходимо воспитывать патриотические чувства граждан; более 75 % – полагают, что США навязывает миру свои ценности и образ жизни; 62 % респондентов отмечают, что США и страны НАТО стремятся ослабить и «развалить» Россию; 62 % – в корне не согласны с понятием «Родина там, где хорошо живется»; 60 % – утверждают, что у них есть нравственный идеал.
На вопрос о том, к каким целям должна стремиться Россия, были даны следующие ответы: стать одной из влиятельных держав мира – 35,2 %; вернуть статус сверхдержавы – более 30 %, и лишь 20 % человек предлагают «не думать о величии и научиться жить по средствам». Это свидетельствует о предрасположенности подавляющего большинства населения к имперскому сознанию в положительном смысле слова – к империи как суверенному государству, осуществляющему независимую внешнюю политику и объединяющему разные народы под «общим крылом».
В-пятых, национально-культурные традиции российской нации и либеральная модель распределения и разделения властей находятся в противоречии. Для русского народа более понятной является модель с сильной властью главы государства и законосовещательного национального собрания. Власть Верховного Совета или Верховного Собора в единстве с властью национального лидера – Царя или Президента выступает органичной моделью политического устройства Российского государства. Вместо этого Конституция РФ 1993 года навязала парламентскую демократическую систему, которая практически привела к отчуждению власти от народа, иллюзорной демократии, псевдомногопартийной системе, теневой власти Администрации Президента РФ. 
Со времен концепций Дж. Локка и Ш. Монтескье европейская теория государства и права пыталась ограничить произвол правителей различными способами. Ш. Монтескье (а впоследствии и многие другие) для этого предлагал распределить законодательную, исполнительную и судебную функции с проведением начала специализации при условии возможности отрицательного воздействия одних органов на другие. Однако современный мир с быстро изменяющимся потоком событий зачастую требует немедленного реагирования и оперативного принятия решений, к которому не способна система постоянного согласования и ограничения. Кроме того, в политических традициях россиян лидер государства был всегда первой и последней инстанцией для жалоб, ограничения произвола чиновников и толкования закона.
Доктрина правового государства неразрывно связана с идеей народного суверенитета, так как закон тогда будет правом, когда в нем выражена воля народа. Западная традиция права выработала механизм «народного представительства» через парламент, формируемый на основе партийной системы. Вместе с тем пропорциональная система фактически уничтожает не только прямые выборы, но и процесс народного голосования вообще, заменяя его назначением «нужных» людей партийными комитетами. 
Политическая партия в современном смысле есть объединение, которое служит не представительству реальных интересов общественных слоев и групп, но стремится использовать реальные интересы в известных политических целях. Политические партии посредством особых приемов – политической агитации и рекламы – манипулируют общественным мнением по любому вопросу политики, вызывают и пробуждают политические настроения, разжигают страсти и их культивируют. В отечественной культуре отсутствуют предпосылки для легитимации партийной борьбы и уважения к политическим карьеристам. «Партии большей частью односторонни, ослеплены, несправедливы, упрямы, склонны ставить партийный интерес выше разума и общего блага». Из опросов российской молодежи видно, какое место занимают политические карьеристы: на вопрос: «К какой элитной группе Вы хотели бы принадлежать?» – лишь 5,7 % респондентов ответили, что хотели бы принадлежать к российской политической элите.
Идея построения государства на основе народовластия недостижима в принципе, если продвигаться по пути реализации современной либерально-демократической доктрины правового государства, и не только потому, что «народное представительство» превращает демократию в избирательную аристократию или противоречит идее народного суверенитета. Деньги и капитал обладают особым весом в современном демократическом обществе, и это стало признаваться западными учеными уже в первой половине XX века. Властвует в республике не «народная воля», а та группа депутатов, сенаторов и министров, которая имеет страстную волю быть властвующей во что бы то ни стало. Этой воле соответствуют глубокая индифферентность подвластных к политике и их единственное серьезное убеждение в том, что всякое правительство предпочтительнее анархии.
Представительная власть обладает крайне низким уровнем доверия населения как к политическим партиям, так и к депутатскому корпусу, Конституции в целом, что приводит к делегитимации права и закона. Население России полагает, что выборы и Конституция не играют никакой роли в жизни страны: «выборы сами по себе, а люди сами по себе». Около 42 % опрошенных считают, что с Конституцией мало кто считается и она не имеет никакой силы, а служит президентским орудием манипуляции.
Исходя из вышеизложенного возникает вопрос: какой государственно-правовой порядок соответствует российскому правовому менталитету. Думается, ответить на этот вопрос однозначно невозможно, поскольку стройная рационально обоснованная теория правового государства, являясь продуктом формально-рационалистического, научного стиля правового мышления и европейского юридического мировоззрения, своей обоснованностью значительно превосходит любые другие национально-культурные проекты государственного строительства, опирающиеся на такие трудно поддающиеся рациональному осмыслению и научному определению явления, как менталитет, национально-культурная идентичность, национальная идея. Как полагает А.В. Репников: «Для идеократического взгляда на государство характерна сакрализация многих явлений общественной жизни, которая с порога отвергается современным рационалистическим мировоззрением. К сожалению, большинство исследователей прошли мимо религиозной константы в рассуждениях консерваторов или же попытались оценить ее с позиций материализма». В письме И.С. Аксакову К.П. Победоносцев в 1874 году указывал на невозможность четкого теоретического оформления самодержавия в России без религиозного обоснования, поскольку «есть предметы, которые, – может быть, до некоторого времени, – поддаются только непосредственному сознанию и ощущению, но не поддаются строгому логическому анализу, не терпят искусственной конструкции. Всякая формула дает им ложный вид...» 
Либеральный идеал общественно-политическиого развития в XXI веке основан на атомарном социальном мышлении, которое до сих пор не получило распространения в России, где традиционными являются легитимация общественных ценностей и интересов и осуждение частной корыстной выгоды, не направленной на достижение общезначимых целей. В России, как и на Востоке, человеческая личность всегда более связана с общественным целым, чем на Западе. Восток был чужд западному индивидуализму и социальному атомизму новейшей западной культуры. «Экономический индивидуализм никогда не имел выдающихся защитников в России, так же как здесь не были популярны и широко распространены индивидуалистические учения о естественных правах человека и гражданина», – отмечает Н.Н. Алексеев. Для психологии русского человека характерны идеалы неразрывно связанной с обществом личности, находящей оправдание только в отправлении некоторой социальной миссии, в «общем деле». Отсюда резкое отрицание им либеральных и демократических учреждений Запада, недоверие к буржуазным правам личности и к европейскому парламентаризму.
Социально-солидаристский общинный уклад жизни русского человека с самого начала становления российской государственности и права стал оказывать влияние на нее. Известный в прошлом историк права В. Лешков указывал: «В русской истории общинность и община служат явным признаком и выражением для бытия и деятельности государственного общества». Другой историк М.Ф. Владимирский-Буданов называл Русь первых столетий земским государством и утверждал: «В земском государстве преобладающим элементом служит территориальный: государство есть союз общин; старшая община правит другими общинами». Это одна из главных особенностей земского государства на Руси (с прибавлением вечевого управления) от государства другого строя, прежде всего западного – союза сословий (феодальное общество) или лиц (ордена), или родов. В этой связи современный исследователь российской правовой системы В.Н. Синюков совершенно справедливо называет территориально-общинную, соборную организацию власти (в отличие от лично-вассальных отношений западных феодальных монархий) особенностью, определившей последующее развитие отечественной правовой системы.
Поэтому более адекватной российской правовой и политической культуре нам представляется модель органической демократии, которая служит антиподом атомарной либеральной демократии. Ее суть заключается в следующем.
Система органической демократии базируется на принципах прямого народного представительства; иерархизации законодательных органов; персонализации ответственности за принятые решения; подотчетности исполнительной и судебной власти. В рамках данной системы основной единицей формирования местной законодательной власти выступает не отдельный человек, а являются социальные единицы: население, трудовые коллективы и профессиональные союзы, национально-культурные автономии и общественные правозащитные организации. Во многом данная система напоминает принципы советской системы народных депутатов. Советы делегатов от территориальных, общественных, национальных и профессиональных организаций предстают первичным звеном органической модели, лежащим в основе государственной власти. Партийные комитеты заменяют реальные общественные слои, и это создает условия, ведущие к их самоуничтожению, а избиратели не станут аморфной массой, голосующей по спискам незнакомых ей лиц, выдвинутых партийными комитетами, которых тайным голосованием будут направлять в региональные Советы, а оттуда – в Верховный Совет. Деловой, практический и морально-нравственный принцип будет определяющим на всех последующих стадиях, когда происходит отбор делегатами наиболее способных и опытных лиц. 
Детали такой системы предлагал Н.Н. Алексеев, обосновывая евразийские реформы постсоветской России. Ученый подчеркивал, что выборы в такой системе не упраздняют свободу обнаружения мнений и борьбу различных течений среди избирателей. Выборы в Советы допускают возможность деловых расхождений и группировок, однако при этом избирателю его мнимые интересы не навязываются партией, а он сам уясняет эти интересы и отбирает людей, которые наиболее способны, на его взгляд, выражать волю нации как некоторого органического целого. «Советы различных реальных групп населения должны, с одной стороны, служить выразителями изменчивых интересов (момента динамического), с другой стороны – быть лабораторией для выработки лиц, обладающих административными навыками и знаниями. Система советов должна быть построена иерархически, то есть начиная с низших местных органов управления и кончая органами высшими, общегосударственными. Во главе государства в качестве одного из верховных носителей власти должен стоять высший совет как общегосударственный выразитель демотического начала». Отсюда, по нашему мнению, появляется «слитность» законодательной и исполнительной властей в евразийском государстве. Исполнители – спецы – «выходцы» из Советов, являющиеся, по сути, законодателями.
Н.Н. Алексеев отмечает, что сильная власть в советском государстве обусловлена тем, что функции управления обладают значительной свободой и не связаны «рогатками», которые им ставит народное представительство. Отношения, когда правительство обладает теми же правами, что и Советы народных депутатов, но является ведомым и подотчетным органом, создают ему значительный простор для деятельности, не освобождая от ответственности. Связь правительства с народным представительством должна устанавливаться таким образом, что во время сессий съездов народных представителей устанавливаются те общие нормы политики, которые правительство обязано осуществлять и проводить в жизнь. Подобная организация весьма удобна и приемлема для русских условий, как полагает Н.Н. Алексеев.
Еще одним элементом советского строя, который может и должен быть в дальнейшем сохранен, является механизм замещения: нижестоящий орган может замещать вышестоящий в промежутках между сессиями во всех вопросах, кроме исключительно входящих в компетенцию вышестоящего органа. Конституция должна строго очертить круг полномочий каждого органа, который не должен быть широким, но в то же время соответствовать принципу, определяющему специфику каждого органа. 
Сочетание народовластия, отражающего динамику жизни, изменения интересов и потребностей, желаний и вкусов населения с элементом постоянным, отражающим принципы, задачи и обязанности государства, предполагает наличие главы государства, либо избираемого на длительный срок, либо пожизненно. 
Что касается единоличного начала, то здесь Н.Н. Алексеев придерживается позиции, согласно которой необходимо соединить в устройстве государственных органов единоличный принцип с коллегиальным. Первый обеспечивал бы возможность проявления личной энергии, распорядительности, второй – гарантий от произвола. Исходя из этого функциями Высшего совета должны быть: 1) определение конкретного плана деятельности на известный период времени; 2) исправление недостатков, свойственных личным решениям; 3) контроль личного начала с точки зрения законности и целесообразности. Отношения между Советом и руководителем государства должны быть построены на принципе заступления при условии специализации основных политических функций.
Одной из причин слабости государственной власти в парламентских республиках является ее деперсонифицированность, обусловливающая отсутствие субъекта ответственности. Возможность единоличного принятия решений предполагает личную ответственность того, кто их принимает. Отсюда в российском общественном мнении существует запрос на национального лидера, которым стал В.В. Путин.
Таким образом, строительство государства должно происходить на таком праве, которое оказывается не внешней принудительной силой, но внутренним идеалом справедливости и правды. Этот правопорядок может базироваться только на ценностях национальной культуры. В таком случае право не станет внешним по отношению к человеку, а будет выступать «внутренней правдой». Высший закон государства должен иметь нравственную установку на его исполнение всем народом, включая и правителей, и управляемых, поскольку обязанность соблюдать закон для самого законодателя является чисто нравственной. Достигается режим такой законности лишь нравственным единством народа в государстве. Но без объявления национально-культурной идентичности русского народа государственным идеалом ни о каком единстве народа не может идти и речи.
В условиях самобытности истории и культуры народов России, сплотившихся вокруг русского народа, не следует опасаться обвинений в русском шовинизме. В современную эпоху, когда многие народы, населяющие территорию России, обрели национальное самосознание, нельзя объединить их в государство без обращения к тем стремлениям и народным интересам, которые могли бы создать почву для объединения. «Союз народов, – полагает Алексеев, – … можно сковать только на почве веры в общие идеалы». И если ранее восточные народы верили в то, что русский царь является носителем справедливости, спасителем их судеб, хранителем мира, а большевики смогли внушить мысль о великой социальной миссии России, то в условиях многочисленных вызовов и угроз глобализации стабильная и сильная государственность России не может быть построена иначе, чем на началах унитарного государства с широкой автономией входящих в ее состав земель и народов по принципу хозяйственно-географических областей, сохраняя роль центра, около которого собирается Союз народов, поставивший своей целью борьбу с однополярной глобализацией, капиталистическим насилием и эксплуатацией, защиту угнетенных и слабых народов.

ГЛАВА 2. ТРАНСФОРМАЦИЯ ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ: ЦЕННОСТНО-НОРМАТИВНЫЕ И ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ

2.1. Уровни и формы архетипического кодирования развития национальной правовой культуры

Центральным для современных исследований правокультурных закономерностей является реконструкция архетипического ядра, архетипических кодов (доминантов) обусловливающих развитие правовой культуры общества, а также уровней этой обусловленности. Однако уровни, содержание и формы проявления юридического архетипа являются одной из дискуссионных проблематик. Сложность и неоднозначность теоретической концептуализации данного термина заключается в излишней «психологизации» этого феномена. Белее того, «осторожность» с коей историк или теоретик права относится к архетипическим структурам правовой культуры, обусловлено отсутствием в юридической теории достаточно ясной и авторитетной позиции по применению данной категории в исследовании национальных оснований права. Однако очевидно, что формирование правовых мотивов поведения, схем, образов и условностей восприятия правовых явлений и процессов современной действительности во многом детерминированы воспоминаниями «о событиях, верованиях, чувствах хранимых веками. Все это составляет всеобщее достояние большинства. Даже если оно не осознается, даже если от него отказываться, оно остается основой, – основой нации… и каким-то невидимым образом влияет на наши мнения и действия (курсив – авт.)»  – отмечал по этому поводу С. Московичи. 
Такой методологический поворот в исследовании правовой культуры общества основан на системном анализе всех факторов и закономерностей развития конкретной правокультурной среды. При этом главным в данной исследовательской практике становится анализ поведенческих образцов (культурных моделей) и клеше, а также стереотипов мышления, характерных для представителей определенной культуры. В этом контексте справедлива позиция Сепира, которую он озвучил на конгрессе Британской ассоциации этнографов, согласно которой культура на социально-психологическом уровне навязывает определенные стили мышления и поведения, включая типичные ритуалы и символы, даже позы и жесты.
Все это можно отнести и к механизмам формирования правовой культуры общества. Без понимания процессов правокультурной обусловленности невозможно адекватно проанализировать закономерности и случайности в развитии правовой жизни российского общества. Более того, сформулировать действенные формы и механизмы правовой регламентации общественных отношений. Ясно представлять перспективы и возможности правового развития отечественного социума, а также функции и задачи правовой политики государства. 
Исходя из теоретико-методологических выводов и положений, сделанных в предыдущей части работы нам видится целесообразным выделить следующую структуру архетипической обусловленности правовой культуры общества (см. рис. 1). Здесь следует заметить, что на рисунке отражены процессы формирования от правокультурных (архетипических) факторов и доминант до формирования правокультурной целостности. Конечно, главный упор делается именно на этой обусловленности (восходящий анализ), в тоже время существует и взаимодействие между этими уровнями, взаимообусловленность и интегративное действие, а также взаимный обмен между ними. Не следует забывать в этом плане, что взаимодействие между выделенными уровнями носит системный характер, т.е. отношение между ними представляет собой систему обратной связи. Так, например, как уже было замечено выше, повторяющийся политико-правовой опыт формирует определенные бессознательные (коллективные) факторы и доминанты взаимодействия, которые становятся архетипическими структурами или культурными кодами (архетипами) развития правовой жизни общества. В тоже время эти архетипические структуры влияют на наши представления и опыт, стремясь организовать их в соответствии с уже существующими моделями.
Напомним, что правовые архетипические структуры и модели по нашему определению представляют собой кристаллизацию политико-правового опыта, фиксирующие базовые сценарии юридического и политического мышления, режимность взаимодействия между личностью, обществом и государством, формообразующие тенденции в институционально-правовой организации социума. Поэтому и сама исследовательская стратегия, в контексте многоуровневости правокультурного развития, предполагает: как исследование архетипических правовых структур, направленное на реконструкцию и анализ мира правовой духовности, это анализ восходящий вверх, т.е. специфики правовой жизнедеятельности в контексте определенной  национально-культурной среды; так и анализ правовой реальности, идущий по пути вниз, с целью познания факторов определивших неповторимость властно-правовой организации и социально-правового взаимодействия. Иначе говоря, исследования могут осуществляться с использованием как дедуктивного, так и индуктивного методов. 
1. Архетипический уровень правовой культуры представляет собой первичный, базисный уровень правовой культуры общества, собственно и представляющий собой фундамент, на котором выстраивается и развертывается вся правовая жизнь общества. Он является несущей правокультурной арматурой, которая обусловливает специфику как институционализации тех или иных явлений и процессов правовой жизнедеятельности, так и формирует «конгруэнтную смысловую и деятельностную перспективу» (М.  Мид, Д. Клакхон и др.). 
Ряд исследователей предлагают называть подобный уровень – первичным, партикулярным слоем культуры, который «формируется преимущественно на уровне массового бессознательного, проявляющего себя при движении из частной жизни в социокультурное психе локального человеческого сообщества и обратно; в тоже время партикулярная культура существует и как феномен индивидуального бессознательного, отражая общие тенденции частной жизни и во многом обусловливая формирования личности и ее социальных ролей, а также характер взаимодействия с другими индивидами (курсив – авт.)» .
Содержательно характеризуя данный уровень можно выделить следующие составляющие: нравственно-когнитивные интуиции; надрациональные ценности (архетипические коды); архетипические образы и представления; архетипические предправовые первонормы. Дадим краткую характеристику каждому из элементов архетипического уровня правовой культуры, которые в своей совокупности и определяют вектор правокультурного развития общества. 
Нравственно-когнитивные интуиции представляют собой сформированные с течением времени национальные стили интуитивного постижения нравственно-правовых проблематик (например, добра и зла, порядка и хаоса). Довольно часто нравственно-когнитивные интуиции интерпретируют в качестве сакрального (мистического), иррационального и религиозного восприятия правовой реальности. 

       Уровень правокультурной целостности 

Доминирующий тип социально-правового  мышления 

Социально-значимые и легитимные стандарты и модели социально-правового взаимодействия 

Социально-правовая психология нации  

Доктринальный (теоретический) уровень правовой культуры

Концептуальная составляющая (существующие концепции, доктринальные положения, категориально-понятийный аппарат) 

Аксиологическая составляющая (идеи-нормы права, идеалы порядка и справедливости, духовно-нравственные стандарты, правовая идеология)

Символическая составляющая (существующая правовая и государственная   символизация, ритуализация и символика)

Квазиизмерение правовой жизни общества 
Позитивные (правокультурно одобренные) и негативные (вредные опасные) правовые явления и процессы

Институциональный уровень правовой культуры

Действующие юридические и политические институты 

Институционально-нормативная активность (законодательная, правоприменительная, судебная юридическая практика)

Институционально-нормативная активность граждан и различных общественных институтов и структур

Квазиизмерение архетипичских структур
Правовые обычаи и традиции, сложившийся стиль восприятия политико-правовых явлений и процессов, нравственно-духовные доминанты и стереотипы взаимодействия в системе личность – общество – государство 

Архетипический уровень правовой культуры

Архетипические правовые первонормы

Надрациональные ценности (архетипические коды)

Нравственно-когнитивные  интуиции

Архетипические
образы и символы 

Эмпирический уровень правовой культуры

Повседневное (практическое) социально-правовое взаимодействие

Эмоционально-психологическая составляющая обычно-правового взаимодействия

2

2

2

2

2

2

С
И
С
Т
Е
М
Н
А
Я

В
З
А
И
М
О
С
В
Я
З
Ь

М
Е
Ж
Д
У

У
Р
О
В
Н
Я
М
И

1

Рис 1. Уровни архетипической обусловленности развития правовой культуры общества

С этим можно согласиться с одной лишь оговоркой, что подобная нравственно-когнитивная интуиция доминирует в определенном типе культурцивилизационного пространства. Так, например, в контексте западноевропейского юридического мышления интуитивное постижение истинности тех или иных властно-правовых установлений лишено объективности. Рационализированной догматике, даже на уровне естественно-правовой доктрины, юридического познания чужды все положения, сформулированные вне формально-логической процедуры. Мистическое и иррациональное, хотя и оказывает свое «закамуфлированное влияние» на развитие правовой реальности, однако, практически не учитывается в исследовательских проектах юристов. 
В тоже время, например, в рамках отечественного правового мышления всегда существовала гипотеза о широком контексте (культурологическом, теологическом и проч.) существования права, выходящем за пределы юридической догматики. Дело в том, что русское правовое сознание всегда развивалось в контексте синтетического восприятия правовой реальности, где переплетались собственно знание, православная интуиция добра, порядка, истинности. Достаточно вспомнить плеяду «русских консерваторов» Н. Алексеева, И. Ильина, К. Леонтьева, К. Победоносцева и др. пытавшихся синтезировать принципы культурно-исторического, догматического, аксиологического и социологического понимания права, основанные на православной вере.  
Именно нравственно-когнитивная интуиция обусловливает выбор в сознательно-практической деятельности между истинным и ложным, добрым и злым, порядком и хаосом, гармонией и дисгармонией и т.п. 
Таким образом, нравственно-когнитивные интуиции представляют собой сложившиеся формы (именно формы, а не конкретное содержание) восприятия, познания и оценки всех проявлений правовой жизни общества. Данные формы соответственно связаны с нормативно-ценностным первоначалом правовой культуры общества.  
  Надрациональные ценности (архетипические коды), обусловливающие способы восприятия правовой реальности, отражающие сложный комплекс правовых установок, когнитивных готовностей и иных моделей структурирования правовой мыследеятельности. Например, с нашей точки зрения, одним из таких архетипических кодов (моделей) структурирования национального правового мышления является в семиотической и смысловой форме надрациональная ценность – «Правда». Его содержательная полифоничность выражается в присутствии в нем метафизических «сверхсмыслов», «сверхценностей» и «сверхнорм», наделяющих «Правду» способностью сколь угодно долго учувствовать в духовно-нравственной и правокультурной эволюции русского общества.   В русскоязычной традиции правда представляет сложный комплекс. Его содержание не исчерпывается таким синонимическим рядом как: закон, справедливость, правосудие, обет, обещание, правовой долг, правило, заповедь и т.п. Он в тоже время представляет и систему сверхсмыслов, сверхценностей, и в тоже время предправовой кодекс поведения, а также правовые «клеше» и стереотипы познания и оценки правовой действительности. 
Архетипические правовые образы, символы и ритуалы. Это, прежде всего, спонтанное, неорганизованное порождение правовых прообразов, предающихся из поколения в поколение практически в неизменном состоянии, однако от эпохи к эпохе конкретное содержание этих прообразов может существенно корректироваться, дополняться новыми сюжетными, эмоционально-психологическими линиями (например, добра и зла, героя и антигероя, архетип матери-земли и т.п.). Данные правовые прообразы отражают глубинный слой формирования национальной мифологии, религиозных и иных духовно-нравственных представлений, составляя, по выражению Г.Д. Гурвича, «уровень спонтанной социальной организации».  Естественно правовые прообразы находят свое выражение в юридической символизации и ритуализации. Символичность права позволяет ему иметь все необходимое, чтобы выражать сверхчувственные смыслы посредством зримых социальных форм и процессов. Нормы и ценности права предстают как символы сверхчувственных энергий, участвующих в созидании социального мира и порядка. В свою очередь ритуализация права имеет главной целью «изменение существующего порядка вещей, осуществляемое в сакрализированных и, одновременно, предельно формализованных символических актах, таких как “возмездие”, “установление”, “регулирование” и т.п.». Ритуал призван, как и в первоначальные эпохи формирования человеческих сообществ, ввести человека в особый мир (юридический), приобщить его к специфическим правовым закономерностям и образцам необходимым для его существования.
 Образы формируют и обусловливают перцептивный процесс сознательно-волевой активности человека. Процесс перцепции, как полагал А. Бергсон, отражает то, что явления внешнего мира опираются на прошлый опыт, на «образы этих явлений». Перцепция выступает как процесс постоянного выбора и отбора форм и моделей поведения исходя из правовых чувств и эмоций. Этот процесс позволяет обеспечить стабильность и устойчивость правовой культуры, поскольку отражает способность для выделения «правозначимого» безо всякого научения или сложных интеллектуальный процедур, что позволяет жить человеку, понимая принципы и формы взаимодействия в той или иной правокультурной среде. 
Например, в своих философско-правовых исследованиях Илара Таммело обосновывал, что образ справедливости, порядка, гармонии являются понятиями более высокого ранга. С его точки зрения образное правовое мышление превосходит логическое «безобразное» мышление, которое сформировалось в Новое время и доминирует в западноевропейском правовом дискурсе. Поэтому автор обосновывает необходимость более комплексного постижения права, основанного на метафизическом, социологическом и психологическом познании этого феномена, т.е. тех оснований, которые обусловливают современное юридическое мышление и правовую культуру общества. Так, «универсальное стремление к справедливости, – полагает исследователь, – и готовность ради нее пожертвовать собой указывает на то, что справедливость имеет некоторое восходящее за рамки нашей повседневности метафизическое измерение».
 Все это позволяет говорить и о существовании национального правового мифа. Конкретизированный миф, заключенный в праве, питает национальную сущность, правовое образное мышление. В свою очередь, миф вбирает в себя все символы, предания, традиции народа, связывает в себе прошлое и настоящее, выражает перспективы будущего развития. При этом, как отмечает И.А. Исаев, миф не сказка, не ложь, не выдумка, он – интерпретированная в национальных правокультурных образах, символах, ритуалах истории нации, ее политико-правового опыта.
Архетипические правовые «первонормы», на основе которых складываются и функционируют разнообразные и вместе с тем сходные по механизму целевой, прежде всего, духовно-нравственной, детерминации системы обычного права. Таковое присутствие архетипов «просматривается в содержании отдельных форм обычного и естественного права. В ходе их исторического возникновения из глубин бессознательного опыта как бы изымались и актуализировались исходные нормативные представления. Прошедшие через процесс адаптирования к конкретным обстоятельствам антропосоциального характера, они превращались в исходные “первонормы”». В свою очередь комплекс этих первонорм в той или иной правовой культуре формирует так называемый «предправовой кодекс поведения». 
Например, в своем монографическом исследовании Хайнц Зутер отмечает, что «к каждому духу времени относится определенная социальная и правовая жизнь, определенная политической тенденцией, определенная действующая мораль, мировоззрение, определенная вера. Определенный вкус и стиль жизни, поэзия, образование, техника, язык». И дальше швейцарский юрист утверждает, что по отношению к этическим ценностям и правовым нормам, тем самым, ставится требование интуитивного (нравственно-когнитивной интуиции) познания, которое не может быть выполнено в рамках какой бы то ни было научной дисциплины. Но, оставаясь непознанными, фундаментальные нормы права (перво-нормы) и идеалы, так или иначе, остаются фактами нравственного сознания, которые находятся в большинстве случаев вне обыкновенной интеллектуальности, в тоже время существенно обусловливая социально-правовую мыследеятельность. Поскольку человек пользуется определенной свободой в своей познавательно-практической деятельности, полагает исследователь, он менее всего подозревает об основных категориях идеального (нравственного) бытия и наивно верит в существование плюрализма социальных и политико-правовых ценностей.
На существенное значение предправовых архетипических структур или предправовых кодексов поведения указывается и в антропологической теории права Арнольда Гелена, который указывает на «абсолютную необходимость нормативных структур поведения», выступающих своего рода культурными кодами, социально-правовыми матрицами повседневного поведения, передаваемыми из поколения в поколение и определяющими содержание всей правовой культуры общества.  По сути, правовая культура представляет своего рода правокультурный, искусственный код развития социальной целостности. Так, А. Гелен обосновывает, что человеческое поведение вообще, так и в особенности общественная жизнь, не могут управляться какими-либо врожденными инстинктами, как это имеет место в живой природе. Посредством генетического кода регуляции. Поэтому каждое общество формирует искусственно созданные и исторически обусловленные образцы, модели и формы социально-правового взаимодействия. Только нормативный порядок поведения, по его утверждению, создает необходимую достоверность ориентации и социальную стабильность. Человек, группы, общество в целом априори нуждается в схемах и догматах для своего ориентирования в изменяющемся мире. 
Квазиизмерение архетипических структур является тем правокультурным пространством, где коренятся и действуют основные социокультурные архетипы данного локального сообщества. Именно на этом социальном микроуровне идет непрерывное формирование очень медленно воспроизводящейся культуры и культурной восприимчивости.
Следовательно, данное измерение архетипических структур отражают так называемые «производные» правотворящие факторы и источники. Другими словами, производность означает, что правокультурные коды и факторы, обусловливающие национальную правовую реальность, выражаются в обычаях, традициях, стиле восприятия политико-правовых явлений и процессов, нравственно-духовных доминантах и стереотипах взаимодействия в системе личность – общество – государство, в иных национальных и религиозных артефактах, обусловливающих особенности правовой и политической культуры, форм и практических схем удовлетворения духовных и материальных потребностей, сопровождающих их ритуалах. При этом соотношение между архетипом и его производными не информативное, а энергетически-мотивационное. Например, сам К. Юнг подчеркивал, что архетипическое основание общества «не относится к наследуемым представлениям, но к внутренним диспозициям, которые производят одинаковые представления». Первый уровень обусловливает не содержание, а форму упорядочивания правокультурной жизни общества. 
Действительно, развитие правовой реальности общества, несмотря на различные исторические повороты и кризисы сохраняет свои устойчивые характеристики, типы и структуры правового формообразования. Правовой архетип представляет собой лишь тенденцию к образованию мотива – представлений, которые могут значительно колебаться в деталях, не теряя при этом своей базовой схемы. «В типичном всегда есть очень много мифического, мифического в том смысле, что типичное, как и всякий миф – это изначальный образец, изначальная форма жизни, вневременная схема, издревле заданная формула, в которую укладывается осознающая себя жизнь, смутно стремящаяся вновь обрести некогда предначертанные ей приметы».
По справедливому замечанию современного историка государства и права И.А. Исаева, как это ни парадоксально, но формы, в которых выражаются право и власть, в которых развертываются властные и правовые отношения, «часто оказываются более живучими и постоянными, чем само их содержание, и это обстоятельство также дает нам дополнительные основания для поиска наиболее глубинных источников, имеющих место властеотношений и правоотношений, для поиска неких “пранорм” и первичных идейных авторитетов (выделено – авт.)» . 
Справедливо пишут в этом контексте И.В. Мостовая и 
А.П. Скорик, что данный уровень инициирует формирование первичных бытовых отношений, ритуалов, первичных социальных норм, ценностей и оценок. Словом он формирует «отчасти нерефлексируемый обыденный мир социальных взаимодействий – с его устоявшимися традициями, особой (только для внутреннего пользования) социальной символикой, особым языком, который практически интуитивно понимается “своими”».
Кроме того, данный уровень отражает и естественные источники права, т.е. климатические, демографические и географические условия жизнедеятельности общества, оказывающие непосредственное влияние на процесс правообразования и косвенно, влияющие на правотворческий процесс, т.е. в конечном итоге на сущность и специфику права и правовой организации общественных отношений. Например, французский ученый Ш.Л. Монтескье в своей фундаментальной работе «О духе законов» утверждал, что государственно-правовое устройство, конкретные социальные, политические и правовые институты того или иного общества обусловлены факторами двоякого рода: физическими и моральными. Первые отражают климатические, географические и демографические условия, а вторые религиозные верования, нравственные убеждения, обычаи и традиции того или иного народа. Так, с точки зрения исследователя, на юге где климат жаркий люди изнежены и ленивы по своей сути и работают из страха наказания. Поэтому в жарких странах в основном преобладает деспотический политико-правовой режим, в свою очередь, у северных народов, где климат суровый и преобладают бесплодные земли, люди храбры и свободолюбивы. Поэтому для них более характерен демократический политико-правовой режим. Все это позволило ученому утверждать, что «законы очень тесно связаны с теми способами, которыми различные народы добывают себе средства к жизни». Что касается моральных факторов, то они по мысли Ш.Л. Монтескье воздействуют на законодательство народов сильнее, чем физические и являются результатом исторического развития общества, представляют собой результат сложного и взаимосвязанного действия субъективных и объективных факторов. Таким образом, он формулирует положения, остающиеся и до сих пор актуальными особенно для развития отечественной правовой системы, заключающееся в том, что «если справедливо, что характер ума и страсти сердца чрезвычайно различны в различных климатах, то законы должны соответствовать и различию этих страстей, и различию этих характеров», а перенос правового устройства одного народа другому, воспитанному под воздействием других физических и моральных факторов вообще невозможен. В том числе данное измерение с точки зрения развития правовой культуры отражает процесс вызревания правовых и государственных форм, моделей взаимодействия и институтов, который является весьма длительным и уходит в глубокие исторические пласты. 
2. Эмпирический уровень правовой культуры представляет собой уровень обычно-правового взаимодействия, в контексте которого осуществляется повседневное (практическое) взаимодействие субъектов, на основе сложившихся и преемственно воспроизводящихся форм и типизированных моделей поведений, реализации субъективных интересов и потребностей. Существенное значение на этом уровне имеет, конечно, не только «поведенческая традиция», но и «устная традиция», а также сформированные на предшествующих уровнях нравственно-когнитивные готовности и установи в восприятии существующей реальности, а также правовые эмоции и установки (эмоционально-психологическая составляющая обычно-правового взаимодействия).  
Повседневное (практическое) социально-правовое взаимодействие. Именно практическое (обычно-повседневное) поведение отражает реально, в отличие, например, от санкционированных (официально признанных) правовых обычаев, специфику юридического быта нации, этносов, конкретных групп. Другими словами, на этом уровне формируется право вырастающее из потребностей социокультурной интеграции и взаимодействия, это право, которое Г.Д. Гурвич называл социальным правом в чистом виде. Данная социальная интеграция и социальное творчество, общественная самоорганизация, как полагал известный социолог права, находит свое объяснение как попытка реализации на эмпирическом уровне кроме индивидуальных интересов и потребностей, абсолютных («трансперсональных») ценностей. В этих формах «социобильности» (коммуникативности) проявляется социально-культурная сущность права, его функции, место и значение в жизни общества. Г.Д. Гурвич, конечно, соглашается с тем, что применительно к современным условиям трудно отрицать доминирующую роль государства в формировании правопорядка – это результат своеобразной «эволюции» регулятивных механизмов общества от недифференцированных, синкретичных регуляторов к формально определенным механизмам. Однако, «недолжно обманываться видимостью “социальных вещей”, как бы удобно юристам ни было переносить сухую юридическую терминологию на “живую” правовую действительность». Перефразируя известное высказывание антрополога М. Мерло-Понти в контексте анализа данного уровня можно сказать, что правовой порядок, эффективность правовой регламентации стоит того, чего стоят в нем отношения человека к человеку. 
В этом плане прав и французский юрист Н. Рулан когда отмечает, что «вероятно, право заключается скорее в поведении, нежели в абстрактных правовых нормах, а решения в огромной степени зависят от конкретных обстоятельств… право не может сводится к правовым нормам, в том числе и в наших обществах, поскольку норма права включает в себя идею о нем, то есть представление, и способ его применения, то есть практику. Тот, кто не принимает это во внимание, обрекает право на неэффективность». 
Кроме того, исследователь подчеркивает, что в современных обществах практическое измерение права, т.е. право в действии (или «живое право», как его называл Е. Эрлих), все больше и больше повышает свой статус, свою социальную роль. Дело в том, что усложнение общественных сфер, дифференциация и спецификации различных родов и видов деятельности с очевидностью приводит и к расширению законодательного материала. Возникает ситуация, когда содержание официального права настолько велико и разнообразно, что «никто не знает все содержание права, за исключением компьютеров, этих новых анонимных “Дигест”». В этом плане социально-правовое взаимодействие, реальная юридическая практика, развивается в соответствии со своими правокультурными закономерностями, а нормативно-правовой материал, усложняясь и развиваясь, – по своим логико-рациональным алгоритмам.  Данный «эффект отсеивания и игнорирования», т.е. использование в практическом взаимодействии лишь удобных, приемлемых, органичных, понятных и т.п. абстрактно-правовых конструкций, «наиболее полно проявляется в ситуации перепроизводства правовых норм». Поэтому, практическое действие и взаимодействие, основанное на правокультурном мировоззрении нации, этноса, тех или иных социальных общностей отражает реакцию социума на действие тех или иных нормативных установлений, весь режим законности в целом. Отсюда и получает свое распространение практика «обхода закона», проявляющаяся (проявляющаяся надо сказать не только в российской действительности) в большинстве правовых государств как ответ, реакция на безудержный рост правовых норм. Причем сегодня подобные практики «обхода закона» становятся обычным явлением. Опасность представляют откровенные нарушения закона.
Этот уровень обычно-правового взаимодействия, как полагал Г.Ф. Пухта имеет самостоятельное значение, нисколько не обусловленное волей законодателя, которое имеет первенство, преимущество перед законом. Отмечая при этом, что основа социально-правового взаимодействия коренится в естественной общности убеждения целого народа. Поэтому нравы, религия, обычаи, по сути, являются так же первоначальной формой права. В связи с этим он выделяет посредственное «правовозникновение», посредством закона и юридической деятельности, и непосредственное через народное сознание (правосознание), без которого, как отмечает Г.Ф. Пухта, не было бы ни государства, ни юристов, ни законов, и, следовательно, права вообще. 
В рамках дореволюционной юридической традиции обычно-правовое взаимодействие, как в человеческой истории, так и в современных правовых системах, является одной из форм объективировавшегося правосознания. Развивая эту мысль, русский юрист Н.М. Коркунов отмечал, что «когда я действую согласно обычаю, в соблюдаемом мною обычае мое правосознание выражается согласованным с правосознанием всех других, соблюдающих тот же обычай, так как иначе оно не уложилось бы в обычай и потому-то обычай выражает юридическую норму, не мною только одним принимаемую, но всеми принадлежащими к тому общению, где существует данный обычай. Другими словами, не в давности обычая, а в его общности заключается основа его обязательности» . Другой исследователь в начале ХХ века отмечал, что понимание правового обычая лишь как санкционирование государственной властью спонтанно сложившегося правила поведение страдает односторонностью, поскольку не отражает связи обычая с характером правопонимания, юридическими представлениями и нравственно-когнетивными установками той или иной нации, этноса .
Действительно многие авторы определяют обычное право как традиционно устоявшиеся правило поведения людей, сложившиеся в результате его длительного применения и перешедшие в привычную форму поведения, или как привычно-правовое поведение людей в конкретном обществе, локальном сообществе, имеющее подсознательный, автоматический характер. Другими словами, под обычным правом, как правило, имеют ввиду исторически сложившиеся правила поведения, санкционированные государственной властью, предающей последним общеобязательный характер. Тем не менее, основанием обязательности норм обычного права, как это еще замечал Е.Н. Трубецкой, является не только их санкционирование государственной властью или их историческая давность, но и, главным образом, авторитет общественной среды, подчиняющейся обычаю. Поэтому для признания и защиты обычая не требуется исключительно санкция государства, напротив, акты государственной власти опираются на существующие обычаи, и в народном правосознании равны ему по силе регулятивного воздействия. Отсюда вытекает то, что правовые обычаи - это не столько древнейшая регулятивная система, уступившая, вследствие развития цивилизации и государственно-правовых форм организации общественной жизни, свое место законодательству, сколько особая форма права, основанная на правовом сознании граждан действующая и в современных национальных правовых системах. Справедливо в этом плане слова А.Б. Венгерова, который в своем курсе лекций по теории государства и права отмечал, что «представления о том, что обычное право – это всего лишь древняя форма права, которая уступает место иным, более совершенным формам, что буржуазные и социалистические формации требуют исключительно статутного (писанного, позитивного – авт.) права, что в этих обществах отмирает обычное право, являются весьма приблизительными».
Эмоционально-психологическая сторона отражает внутреннюю составляющую обычно-правового взаимодействия между индивидами. Данное отношение между индивидами строится на эмоционально-психологическом опыте. При этом полагается, что право представляет собой явление, прежде всего психическое, а результатом правового переживания является определенное «правовое содержание» сознания (правосознания), формируются эмоционально-психологическое ощущение «должного», что придает правовому сознанию особую мотивационную силу в пользу соответствующих форм и моделей поведения. Следовательно, сама природа права и социально-правового взаимодействия выражается через подсознательные индивидуальные эмоционально-психические переживания.
Следует учитывать, обосновывает Р. Циппелиус, что в повседневном социально-правовом взаимодействии, «в области выбора цели иррациональный фактор вмешивается уже благодаря тому, что оценка различных целей и предпочтений не может быть осуществлена рационально: с одной стороны, за разными целеполаганиями стоят различные социальные силы и субъект, с другой – даже те предпочтения, которые пользуются одобрением определенного большинства, так или иначе изменяются в зависимости от ситуаций и времени. Это означает, что необходимо угадывать, предчувствовать будущие преференции, что само по себе выходит за рамки рациональной калькуляции» – отмечает по этому поводу ученый. 
В том же духе отмечает и русский исследователь А.Я. Гуревич, что при изучении исторического процесса развития культуры конкретного общества «выявляются человеческая активность, воля индивидов и социальных групп, механизмы преобразования их реальных интересов в движущие побудительные мотивы к действию, каковыми они представляются им самим. Но эти мотивы вполне могут не быть выражением их классовых и иных материальных интересов – сплошь и рядом они оказываются производными от тех идеальных моделей, которые заложены в их сознание культурой, религией и всякого рода традициями (курсив – авт.)». В свою очередь, как каждому человеку, так и каждому народу в целом, как полагал Л.Н. Гумилев, свойственна определенная совокупность поведенческих стереотипов, типологически однородных форм, мотивов и способов социальной активности. Они-то в свою очередь и определяют, по его мысли, «этническую природу человеческого коллективного бытия».
Таким образом, эмоционально-психологическую составляющую обычно-правового поведения можно охарактеризовать с помощью двух основных элементов: правовое чувство и правовые стереотипы. Правовое чувство следует рассматривать в качестве самоорганизующихся в обществе эмоционально-психологических установок, выражающих неосознанное отношение к существующей политико-правовое реальности и должному порядку социально-правового взаимодействия. Именно в правовых чувствах содержаться базовые эмоции, без которых долженствование, обязанности, ответственность и правопритязания невозможны.
В свою очередь стереотип правового поведения – это эмоционально-психологические инвариантности поведения, базисные структуры действия. В качестве основы стереотипов поведения выступают сложившиеся и развивающиеся в индивидуальной психике установки обычно-правового и бытового взаимодействия. «Нетрудно заметить, – отмечает по этому поводу В.П. Бранский, – что список важнейших нормативов стереотипа бытового поведения таков, что посторонний получает полную возможность заглянуть, как в замочную скважину, в самые интимные уголки жизни этноса». Причем национальный «поведенческий стереотип (“образ жизни”), как правило, всегда кажется предпочтительнее любого другого… Следствием этого является общепризнанная ненависть к носителям другого образа жизни (ксенофобия)».
Отметим, что опыт повседневного практического взаимодействия и эмоционально-психологический опыт совместно, интегративно определяют все последующие действия субъекта. В дальнейшем эти психологические инвариантности (глубинные психологические структуры, базисные структуры действия, интуитивные предправовые чувствования и т.д.) и когнитивные готовности (умственные предрасположенности, установки, стили мыслительных процессов, типизированные реакции на политико-правовые события и т.п.)  составляются и координируются во все более сложные системы и структуры, инициируют символическое закрепление и институциональное оформление. 
3. Доктринальный (теоретический) уровень правовой культуры представляет глубинные, сущностные (концептуальные, аксиологические, символические) характеристики юридических явлений, процессов и связан с их представлением и оценкой в юридическом мышлении.  Этот уровень интегративный, сплачивающий существующее культурное содержание с базовыми, типоформирующими установками, доминантами правокультурного развития и т.п. Он включает в себя следующие элементы, характеризующие данный уровень с точки зрения архетипической обусловленности развития правовой культуры: аксиологическую (нормативно-ценностную), концептуальную (правовые теории, доктрины, категории и понятия) и символическую (существующие государственно-правовые символы и ритуалы) составляющие. 
Аксиологическая составляющая определяет сложившийся и действующий в данную эпоху сложно организованный конгломерат самоорганизующихся социально-правовых ценностей, идей и интересов (идеи-нормы права, идеалы порядка и справедливости, духовно-нравственные стандарты, правовая идеология). Данная составляющая формирует единство мировоззренческого и регулятивного, поведенческого контекстов национального правокультурного пространства. Определяющего специфику функционирования и развития всех национальных юридико-политических институтов. В культуре изначально заложены ценности, преемственно воспроизводящиеся от поколения к поколению, которые выражают издревле сформированные архетипы, которые заложены в человеческом бессознательном на основе базовых когнитивных готовностей, духовно-нравственных констант, эмоциональных ощущений.
Аксиологическое измерение правовой культуры имеет существенное значение для правокультурной мыследеятельности субъектов, поскольку в концентрированной форме выражает научное, практическое и духовно-нравственное значение права в обществе. Ценностные основания правовой культуры представляют собой неразрывное единство рациональных и эмоционально-психологических факторов, организующих процессы познания, восприятия и оценки существующей правовой действительности, побуждающих субъектов к определенным формам и типам поведения. 
Вообще аксиологические основания, как права, так и правовой культуры общества в целом, является одной из самых малоразработанных проблематик. В этом плане следует согласиться с польским ученым и юристом Е. Врублевским, что аксиологические проблемы права представляют особую трудность в связи с неразработанностью общей аксиологии, которая бы отвечала специальным потребностям правоведения. В этой ситуации рассмотрение вопросов о ценности в праве и о ценности права весьма противоречиво. Поскольку речь идет об исходных понятиях, касающихся познавательного статуса оценок и их роли в науке вообще и теории права в частности. 
Для правовой регламентации общественных отношений, вообще политико-правовой организации общества первостепенное значение имеют идеи-нормы, которые выражают основные доминанты аксиологического измерения права. Известный юрист В. Кубеш следующим образом трактует идеи-нормы права, подчеркивая различие между действующими нормами права и идеями-нормами права, он отмечает, что последние суть «квинтэссенция правового мышления вообще. К ним приближается право, “живущее” в народе в виде законов, установлений и т.п. выступающие как обычное право; они сообщают праву с его нормативностью действительно правовой характер». 
Концептуальная составляющая (существующие концепции, доктринальные положения, когнитивно-понятийный аппарат). Сформированные на предыдущих уровнях правокультурные установки, когнитивные готовности, правовые чувства, безусловно, влияют на развитие доктринально-правового, концептуального осмысления правовой реальности, кладутся в основания правовых теорий и доктрин. Неслучайно в своем монографическом исследовании, посвященном правовому мышлению, А.И. Овчинников достаточно подробно обосновывает, что понимание как основная процедура социального мышления социокультурно и исторически обусловлено. Этнополитическая и правокультурная специфика общественного мышления предопределяет и понимание тех или иных понятий, категорий, теоретических и иных концептуальных построений. 
Кроме того, многие термины, используемые в праве (виновность, причина, мотив и др.), получили первоначальную концептуализацию в рамках других дисциплин – философии, социологии, психологии, этики. Их употребление во многом обусловлено правокультурной спецификой мышления и правовой традицией, что, по мнению Л. Нуньеса, определяет в значительной степени иррациональный характер юридического понятийного аппарата. Задача семиотического исследования заключается, по его мысли в том, чтобы выявить тот спектр знаний, который в теории и практике соответствует каждому правовому термину. Подобная «реконцептуализация» права, полагает Л. Нуньес, невозможна без использования достижений социологии, социальной психологии, истории и других общественных наук. 
Символическая составляющая отражает существующую государственно-правовую символизацию, ритуализацию и символику.
Проявлением архетипические структур является, прежде всего, культурсемиотическое пространство, формирующее как социально-культурные сценарии, так и определенные рамки движения национальной рефлексии. Например, слова «право» и «власть» отсылает нас к определенному комплексу убеждений, образов, символов, ритуалов, моделей социальной организации и регуляции, отраженных во внутреннем (нравственном) и внешнем (государственно-правовая система) мире, т.к. эти понятия напрямую связаны и обусловлены определенным мировосприятием, ощущением, системой поведенческих стереотипов, духовно-нравственным содержанием, с конкретными представлениями об обществе, порядке, мире, гармонии и т.д. 
Вообще, правовой символизм представляет собой емкую интеллектуально-чувственную форму отражения динамизма и многомыслемости политико-правовой реальности, вбирающую в себя целое многообразие ощущений, представлений, принципов, смыслов, моделей и предписаний, транслирует определенную интенциональную направленность, смысловую перспективу, являясь тем самым базисными опорами политико-правового мировоззрения, организации пространства и политико-правового взаимодействия социальных субъектов. В этом смысле пространство, право, власть, государство метафизичны, поскольку неразрывно связаны с миром высших, абсолютных ценностей и запредельных сущностей. Кроме того, любое юридическое действие предельно ритуально по своей природе, «поскольку его целью является изменение существующего порядка вещей (восстановление нарушенного отношения, изменения рутинного хода событий в форме запрета, создание, почти теургическое, новых, ранее не существовавших связей и статусов и т.п.), осуществляемое в сакрализованных и, одновременно, предельно формализованных символических актах, таких как “возмездие”, “пресечение”, “установление”, “регулирование” и т.п.».
4. Институциональный уровень правовой культуры соответственно воплощает исторические закономерности развития правокультурной среду, институционализирует сложившиеся, типизированные формы и модели позитивного взаимодействия в системе личность – общество – государство.   Справедливо полагают в этом плане П. Бергер и Т. Лукман, что «институционализация имеет место везде, где осуществляется взаимная типизация опривыченных действий деятелями разного рода. Иначе говоря, любая такая типизация есть институт», в свою очередь, «логика (институционального развития – авт.) свойственна не институтам и их внешней функциональности, но способу рефлексии (стилю правового мышления, когнитивным установкам их восприятия и оценки – авт.). Иначе говоря, рефлектирующее сознание переносит свойство логики на институциональный порядок». Следовательно, делают вывод исследователи: «институты всегда имеют историю, продуктом которой они и являются. Невозможно адекватно понять институт, не понимая исторического процесса, в ходе которого он был создан».  
Неслучайно в современных исследованиях обосновывается, что институциональное развитие политико-правового порядка, конфигурации властно-правовых институтов и их специфики взаимодействия связанны с идеями преемственного развития, устойчивости, согласованности и предсказуемости общественных отношений становятся центральными в поле юридической рефлексии. Уже ни у кого не вызывает сомнений, что институциональная организация общества, обеспечение режима законности и правопорядка связаны с «внутренней устойчивостью, зависящей от ценностного согласия, общественного и индивидуального признания справедливости и открытости тех институтов и базовых стандартов жизни, без которых порядок не может нормально функционировать и развиваться». 
Следует признать, что, хотя правопорядок есть государственно-правовое явление, он возникает и существует с момента формирования государственности, государственной власти, однако это не дает оснований отождествлять его с системой правовых отношений, с законом, с властно-правовым режимом. Безусловно, национальный правопорядок представляет собой институционально-нормативную форму упорядочения, уравновешивания, стабилизации и воспроизводства социальных отношений, которая поддерживается юридическими средствами и государственным принуждением. Тем не менее, правопорядок – это еще и социально-культурный, цивилизационный феномен. Он получает от национального уклада, обычаев, традиций, устоев общественной жизни, от ценностей, справедливости, нравственности и в целом от мировоззренческой системы свое специфическое социально-культурное содержание и качество, легитимность и социальное значение тех или иных политико-правовых явлений и процессов. В этом плане институционально-правовое развитие нации предполагает, что порядок никак не должен вытеснять, а наоборот отражать и дополнять традиционные механизмы духовно-нравственного регулирования. 
Конечно, прав А.Ю. Мордовцев указывающий на действие следующей закономерности в развитии институционально-правовой организации: «с одной стороны, существующие в обществе государственно-правовые институты (в частности, элементы правовой системы) неизбежно детерминируют, регулируют, направляют и даже оценивают поведение индивида как правомерное или неправомерное, а с другой – эффективность функционирования данных институтов, направление их развития, специфика деятельности, роль и значение в обществе и государстве всегда предопределяется субъективным или “личностным” фактором, т.е. происходит взаимное дополнение, уравновешивание, субъективного и объективного в правовом секторе регулирования общественных отношений» .
Итак, данный уровень кроме действующих юридико-политических институтов и структур, отражающих, по сути, статический элемент институционального уровня правовой культуры, включает в себя также такие динамические элементы как: институционально-нормативную активность (законодательная, правоприменительная, судебная юридическая практика), а также институционально-нормативную активность граждан и различных общественных институтов и структур.
Институционально-нормативную активность отражает социокультурную обусловленность деятельности различных институтов и структур государственной власти (исполнительной, законодательной, судебной). Так, Г.В. Мальцев отмечает, что следует выделить три основных стадии данной институциональной активности, формирующие целостность и культурную обусловленность правовой политики государства. Итак, первая стадия – это выработка проекта идеального, правокультурно обусловленного образа порядка с постановкой стратегических и тактических задач. Вторая стадия отражает собственно формулирование норм, правил (нормотворчество) на базе представлений о должном, соответствующем данному порядку. И наконец, третья стадия предполагает процесс реализации норм в соответствии с сформулированными целями, стратегическими и тактическими задачами упорядочения общественных отношений. Именно все эти стадии в системной взаимосвязи «можно назвать, – по утверждению известного исследователя, – социальным нормативным регулированием, необходимым элементом которого выступают ценности, они объединяют стадии в психическом и духовном плане, включают целостный регулятивный процесс в общий контекст культуры (курсив – авт.)». 
Этот общий контекст культуры и образ национального порядка организует и направляет институциональную активность всех органов и структур власти. Так, продолжает Г.В. Мальцев: «Законодатель, “творец” правовой нормы, должен иметь в голове образ правопорядка, прежде чем он приступит к осуществлению правотворческих задач; правоприменитель должен располагать заранее установленной, хорошо ему известной (и добавим понятной – авт.) нормой, прежде чем он задастся целью привести то или иное отношение в должный порядок. Стадии, как мы видим, хорошо “пригнаны” друг к другу, образуют непрерывный процесс» 
Институционально-нормативная активность граждан и различных общественных институтов и структур предполагает, что уровень социально-экономической, правовой и политико-идеологической поведенческой активности граждан и их организаций будет высок лишь при условии их резонанса с социально-психологической аурой, коллективными представлениями и установками, правокультурными кодами взаимодействия. Именно этот уровень придает абстрактным, содержательно диффузным социально-правовым архетипам реальное культурное проявление в тех или иных явлениях и процессах правовой жизни.
 Известный западногерманский теоретик права Х. Шельский, работы которого оказали существенное значение на развитие социологической и коммуникативной теорий права, рассматривает право именно в контексте субъективной и институциональной активности. Для него право содержательно раскрывается не через систему идей, а посредством действия. Следуя этой логике, право возникает, развивается и существует только как действие, развертывающееся по типу «кругового процесса» - начиная свое движение от индивидуального сознания, оно институционализируется, социальные институты «объективируют» индивидуальное. Поэтому право, в данном контексте, воспринимается как социальный механизм, с помощью которого индивиды ориентируются друг на друга в своих действиях. Так, он отмечает, что «наряду с этой интерсубъективной, коммуникативной задачей право дает людям шанс сохранить достигнутое посредством действия и включить последствия своих действий в будущие социальные взаимосвязи. Таким образом право стабилизирует ставшее и достигнутое… Так создает оно социальную временную реальность… оно стабилизирует течение времени от прошлого в будущее. И только справившись с этими двумя важными для совместной человеческой жизни задачами, оно может перейти к выполнению третей функции – разрешению конфликтов (курсив – авт.)».
Все основные социально-правовые отношения, как полагает 
Х. Шельский, разыгрываются во взаимодействии между субъектами и институтами. Индивиды действуют. Исходя из собственных представлений, чувств и импульсов, а институты санкционируют и детерминируют способы действий индивидов. Отсюда большинство сфер социального действия представляются ему как «круговые процессы взаимодействующих систем мотивации и институтов». Обосновывая это, Х. Шельский отмечает, что «право я представляю себе, как подобный социальный круговой процесс: с одной стороны. Оно может и должно истолковываться как исходящее от субъекта, а, с другой – как объективированная система порядка, управляющего социальным поведением». В связи с этим, подчеркивает исследователь, спрашивать о том, что лежит в основании права – институциональный порядок или процесс сознания социально действующего субъекта, – равносильно вопросу о том, что было раньше – курица или яйцо.
На данном уровне, собственно говоря, исследователь ориентируется в большей степени на институциональное устройство общества, на функциональное   значение тех или иных институтов и структур. В данном контексте из поля внимания выпадает правокультурная обусловленность форм и способов поведения и мышления субъектов социальной целостности, т.е. делается акцент именно на процессах субъективной и институциональной активности, на том, как эти культурно обусловленные субъекты формируют необходимый правопорядок и институциональную конфигурацию, адекватную современным условиям, интересам и потребностям.  
5. Квазиизмерение правовой жизни общества. Позитивные (правокультурно одобренные) и негативные (вредные опасные) правовые явления и процессы. На данном уровне происходит взаимодействие существующей институционально-властной и правовой организации с реальными поведенческими практиками, преломление действующих институтов в национальном правовом мышлении. 
Кроме того, следует полагать, что политико-правовое пространство представляет собой определенную сферу жизнедеятельности общества, в которой осуществляется взаимодействие социальных субъектов по поводу организации и осуществления политической власти, реализации конкретных интересов и потребностей, непосредственное руководство общественными делами и организация упорядоченности политического и правового взаимодействия отдельных индивидов, их социальных общностей, организаций, институтов и т.п. Таким образом, политико-правовое пространство включает в себя институциональную структуру, ее правовые, культурные и духовно-нравственные основы, обеспечивающие определенный государственно-правовой режим. В общественном сознании формируется определенные представления об окружающем индивидов социальном пространстве, предопределяя тем самым и политико-правовую организацию последнего, а само юридико-политическое взаимодействие субъектов в рамках этого пространства задает подлинный смысл и значения политических и правовых установлений, институтов в имеющихся условиях места и пространства. 
Очевидно, что политико-правовая жизнь общества – это целая совокупность духовных, чувственных, эмоциональных и практических (институциональных) форм социального бытия. В контексте которой, с институциональной точки зрения, действуют позитивные (правовые) и негативные (неправовые) явления и процессы, в том числе формально-правовые и неформальные отношения.  В современной юриспруденции пока еще не сложилось четкой концепции соотношения формального и неформального. Эти два правовых пространства как бы оторваны друг от друга, существуют практически изолированно, самостоятельно, только изредка сталкиваются в конкретных жизненных обстоятельствах, зачастую противореча друг другу. 
Так, современный российский гражданин живет как бы в двух жизненных пространствах, большую часть жизни он строит свое поведение, так как это принято с учетом либо общих духовно-нравственных принципов, либо, исходя из собственного корыстного интереса, и меньшую часть жизненных практик он согласует с официальными (установленными государством) образцами поведения. Отсюда многие современные социологи, политологи и в меньшей степени юристы констатируют, что «неправовые взаимодействия не просто широко распространены  в современном трансформационном процессе России: идет активный процесс их институционализации, т.е. превращения в устойчивый, постоянно воспроизводящийся феномен, который, интегрируясь в формирующуюся систему общественных отношений, становится нормой (привычным образцом) поведения акторов самых разных уровней и постепенно интернализуется ими» . 
Между тем отсутствие подобной концепции рождает некоторую «пассивность» как современной юридической теории, так практики при столкновении с неформальными феноменами правовой жизни общества. Кроме того, ее отсутствие лишает современную законодательную практику социологического обеспечения, а конкретные «продукты» ее деятельности – адекватности существующим устойчивым моделям социально-правого взаимодействия. В то же время это наносит ущерб и практике реализации правовых норм, обусловливая тем самым неэффективность правореализационного процесса. Хотя очевидно, что любой социальный институт, в том числе и право, обеспечивая порядок и организованность, преемственность и воспроизводство общественных отношений состоит и нескольких элементов: 1) формальных норм и правил, установленных властями; 2) правовых механизмов их реализации, включая, кроме государственного контроля, еще и общественный контроль за выполнением норм и правил; 3) неформальных норм, укорененных в культуре данного общества, считаемых «само собой разумеющимся», «исконным», «не подлежащим сомнению». 
Так или иначе, существование в обществе формальных и неформальных отношений является нормальным, закономерным явлением развития общественной системы. При этом существование различных моделей поведения, кроме всего прочего, основывается на определенных культурных доминантах, которые обуславливает критерии «нормальности» тех или иных отношений. Поэтому, отношения между социальными субъектами, рассматриваемые как специфическую социокультурную, правовую, политическую, экономическую и духовную коммуникацию, всегда имеет очевидную внешнею, официальную, техническую форму, и неочевидное, неофициальное внутреннее содержание. В той или иной правокультурной среде существуют обе составляющие правового общения субъектов. 
Вообще справедливости ради говоря противопоставление и конфликтогенность этих двух начал общественной жизнедеятельности возникает только в кризисные, переходные периоды развития общества, когда происходит конвергенция различных начал общественного устройства, традиционных, устойчивых, сложившихся и получивших авторитет и легитимность и, с другой стороны – новых форм и способов, еще не получивших достаточную апробацию в социально-правовом и этнополитическом опыте нации, но необходимых для ответа на вызов новых, изменившихся внутренних и внешних условий жизни общества, как целого. 
Таким образом, на данном уровне в полной мере проявляется мировоззренческая и поведенческая (регулятивная) картина мира, определяющая специфику юридического и социально-политического бытия нации. Следует подчеркнуть, что данная картина мира, как справедливо отмечает А.Ю. Мордовцев, «нигде не оформлена (ее составляющие, элементы, выдержки могут, конечно, получить свою институционально-правовую фиксацию в нормах-принципах, дефинициях, т.е. прежде всего на уровне конституционно-правовой организации общества, основных принципах правовой регламентации тех или иных общественных отношений – авт.), она содержится в общих установках к окружению и представлениях, которые пронизывают жизнь современников, во многом определяют их деятельность, наполняют поступки индивидов некоторой социальной полезностью (вредностью, опасностью)», сообразно сложившемуся в обществе архетипическому коду, как первичному (надэкономическому, надправовому, надполитическому) ценностному критерию .   
Историки и антропологи права давно уже на богатом фактическом материале показали, практически аксиоматическое положение (однако, не учитываемое в процессе правотворческой деятельности, в ходе формулирования приоритетов и направлений правовой политики государства) о том, что когда официальное право, т.е. действующий нормативно-правовой материал сталкивается с глубоко укоренившейся поведенческой практикой и народной правовой психологией, и не соответствует ей, его эффективность, мягко говоря, почти нулевая .
5. Уровень правокультурной целостности. Этот уровень характеризует собственно культуру конкретного общества, как целостный феномен, отражает ее специфику и адаптивные возможности перед вызовами современности. Он выражает три основных элемента, характеризующих специфику той или иной правовой культуры, институциональные перспективы ее развития, возможности адаптации к внешним заимствованиям тех или иных институтов, импортированию каких-либо идей и доктрин, а также устойчивые формы и способы восприятия и оценки феноменов правовой реальности, социокультурные стандарты и модели взаимодействия в системе личность – общество – государство.  
Доминирующий тип социально-правового мышления отражает, соответственно, условие (языковое, коммуникативное, историческое), которое раскрывает и актуализирует правовое бытие для субъекта, как особый «фон», контекст существования реальных политико-правовых феноменов. Выражая тем самым особый стиль правового мышления, действия и высказывания о бытие, характерный для определенной социокультурной среды, содержащий особую систему объектов и потребностей, когнитивных готовностей и аксиологических знаний. При этом «понятие “правовое мышление” выступает здесь более широким по своему объему, чем понятие “правопонимание”, так как выражает, с одной стороны, процесс конструирования и формирования “смыслового образа права” и, с другой стороны, результат этого процесса – конкретный смысл права, лежащий в основе того или иного правопонимания». 
В современной западной юридической литературе, равно как и в рамках отечественных политико-правовых исследованиях, все более характерными становятся утверждения об органичном соединении в правовом мышлении рациональных и иррациональных элементов. Например, с точки зрения Ф. Ноймана, рациональность не противостоит иррациональности, а скорее дополняет ее. Так, он доказывает, что в рамках правового мышления «иррациональное не только не чуждо праву, но чрезвычайно существенно для него…». Право может быть формально-иррациональным, если легально институционализируются сакральные источники правотворчества (например, прорицатели в Древней Греции и Риме, доктринально-религиозные постулаты в теологических и славянских правовых семьях и т.п.) в тоже время, право, по его утверждению, может быть материально-иррациональным, когда все политические и этнические суждения выносятся в каждом индивидуальном случае при отсутствии или бездействии (либо неэффективности) общих норм. Рациональность, т.е. наличие общих норм, является продуктом социального прагматизма, полагает Ф. Нойман, поскольку из нее, прежде всего, стараются извлечь выгоду, не заботясь о ее обосновании и развитии. Поэтому, он не видит будущего для формально-рационального права, тесно связанного с либерализмом: «Процесс дезинтеграции формальной рациональности, – замечает он, – сопровождается полным преобразованием правовой теории».
Социально-значимые и легитимные стандарты и модели социально-правового взаимодействия отражают сложившиеся и действующие на уровне институциональной организации и в повседневном юридическом быте устойчивые модели взаимодействия в системе личность – общество – государства, а также сложившуюся и разделяемую большинством систему восприятия и оценок (национальная когнитивная матрица), протекающих внутри общества и за его пределами политико-правовых явлений и процессов. 
Эта составляющая отражает высшие формы человеческой деятельности, которые имеют коллективное происхождение (Э. Дюркгейм), а также действующую в обществе правовую идеологию. Причем правовую идеологию в данном случае следует трактовать в широком контексте, по справедливому замечанию А.А. Зиновьева, эта «идеология спрятана, растворена, рассеяна во всем том, что предназначено для менталитета людей, – в литературных произведениях, фильмах, специальных книгах, научно-популярных и научно-фантастических сочинениях, газетных и журнальных статьях, рекламе и т.д. Она везде и во всем, и потому кажется, будто ее вообще нет… Люди даже не замечают, что с рождения и до смерти постоянно находятся в поле действия идеологии. Они потребляют ее вместе с тем, что они потребляют для своего ментального питания».
Социально-правовая психология нации отражает в интегративном виде: правовую чувствительность и правовые стереотипы поведения, укоренившиеся в юридическом быте нации, в повседневных условиях и практиках социально-правового взаимодействия. Причем эта правовая чувствительность, когнитивные установки и готовности (определяющие стиль, сюжетные линии и ценностные предрасположенности) находят свое выражение в преобладающих шаблонах поведения, моральных нормах, массовых оценках и суждениях по поводу тех или иных политических и юридических явлений и процессов. Так, например представитель школы анналов Ж. Дюби отмечал, что «система образов, представлений, которые в разных группах или странах, составляют общественную формацию, сочетаются по-разному, но всегда лежат в основе человеческих представлений о мире и о своем месте в мире, и, следовательно, определяют поступки и поведение людей».
Поэтому, «связывая между собой все большее число участников, становящихся поочередно то зачинщиками, то передатчиками, эмоции мало – помалу слагаются в систему межличностного возбуждения, которое, обретая все большее разнообразие в зависимости от ситуаций и обстоятельств. В свою очередь разнообразит чувства и реакции каждого. Установившаяся таким образом согласованность и одномерность эмоциональных реакций обеспечивает данной группе относительно большую безопасность и силу: сложение подлинной системы эмоций тотчас оправдывается полезностью этой системы. Эмоции превращаются в некий общественный институт. Они регламентируются наподобие ритуала (выделено – авт.)» 
Заметную часть правовых навыков и поведенческих готовностей составляют навыки процессуальные, под которыми понимаются в данном случае не только те, что функционируют в системе правосудия, но также навыки в деятельности публично-властных институтов, взаимодействии между отдельной личностью, обществом и государством. При этом часть процессуальных навыков (ритуализированных типов поведения) получают подтверждение в законе, в других нормативных источниках, а другая часть продолжает действовать на уровне коллективных представлений (коллективном бессознательном), осуществляя, совместно с официально закрепленными, гармоничное упорядочение общественных процессов.  Эти навыки, как полагает К.В. Арановский «как бы воплощают правовое и общее мироощущение». Причем навыки, действующие на уровне коллективного бессознательного тоже процессуальны, поскольку все навыки подразумевают некоторую последовательность действий. Но не оформленные в условностях навыки мало поддаются наблюдению. Им следуют безотчетно. Оставаясь в согласии с принятыми убеждениями и верованиями… они дают опору правовому мировоззрению, заграждая путь поступлению соперничающих с ним идей и установок».
Таким образом, различные уровни и формы архетипического кодирования развития правовой культуры общества взаимодействуют и взаимообусловливают друг друга, формируют общий и индивидуальный психофизиологический и правокультурный фон генезиса национального правового мышления и социально-правового взаимодействия граждан, а также особенности восприятия и оценки протекающих юридико-политических явлений и процессов, складывающихся и развивающихся политико-правовых концепций, доктрин, политических идеалов и ценностей. Кроме того, определяют формы ритуализации, символизации политико-правового взаимодействия в системе личность-общество-государство.

2.2. Институционализация частноправовых интересов: национально-культурные основания российской цивилистики

В настоящее время роли частной собственности в жизни современного российского общества уделяется достаточно много внимания. Феномен частной собственности стал объектом обсуждения как ученых разных отраслей научного знания, так и высших государственных деятелей, и политиков. Однако подходы к пониманию данного центрального для российской цивилистики понятия могут существенно различаться. Для одних собственность – это предметы потребления, способные приносить человеку желаемые удовольствия, реализовывать его повседневные и перспективные интересы. Для других сущность собственности заключена в ее возможностях приносить регулярный доход, а тем самым приумножать саму себя. Третьи придерживаются широкого подхода, понимая под собственностью и средства производства, приносящие доход, и предметы потребления. Четвертые предлагают вообще отойти от понятия частной собственности и вести речь о приоритетах собственности государственной. 
Следует отметить, что новая парадигма общественного развития в современной России потребовала немедленного и коренного изменения сложившихся в советское время представлений о природе частной собственности. Однако происходящая ломка советских традиций зачастую осуществляется также резко и грубо, как и в годы большевистских революционных преобразований. В этой связи, как считают многие авторы, весьма интересным может быть не только теоретическое, но и историческое осмысление природы права частной собственности. 
Действительно, частная собственность возникла в результате достаточно длительного исторического развития человечества. Чрезвычайно трудно складывался этот институт и в России. Данный процесс почти всегда сопровождался войнами, социальными потрясениями, усугублением политических, религиозных, идеологических противоречий, а также многими другими факторами, которые в конечном счете в большинстве своем сводились к борьбе за власть и за имущественные блага. Эти имущественные блага включали в себя не только физически осязаемые вещи, но и некоторые права, получившие еще в римском праве название «res incorporales» – «нетелесные вещи». Таким образом, право собственности всегда было призвано урегулировать практически необъятную область отношений, простирающуюся по всему «периметру правовой системы» общества в целом. 
В этой связи важно учитывать, что от отношения в обществе к институту права частной собственности полностью зависит сущность и содержание правовой системы общества в целом. Право через воздействие на частную собственность может как способствовать, так и тормозить развитие всего общества. Нельзя также не учитывать того, что утвердившаяся сегодня рыночная экономика нуждается в надлежащем правовом обеспечении. Так, одной из насущных проблем выступает необходимость установления единообразных правил при осуществлении экономической деятельности, особенно в отношениях по поводу собственности. Установление этих правил – наиболее актуальная задача, которая не может быть решена окончательно, поскольку общество всегда продолжало и будет продолжать развиваться.
Необходимо также отметить, что формирование отношений частной собственности, имеющих на современном этапе развития российского общества рыночную природу, настоятельно требует развития специальной экономико-правовой инфраструктуры, которая обеспечила бы ее эффективное функционирование. Очевидно, что такая эффективность не станет выше в связи с наличием того или иного числа принятых законов. При этом более целесообразно создать нормативно-правовые акты такого качества и ясности, чтобы их применение не затрудняло прогрессивное развитие общества во всех сферах, и особенно в области проявления института права частной собственности. 
Как уже упоминалось, последнее десятилетие в России характеризуется масштабными и коренными изменениями, затронувшими все сферы общественной жизни, которые требуют формирования обновленного законодательства, учитывающего все достижения человеческой мысли относительно роли и места института права частной собственности в жизни общества. К тому же относительно правовой природы права частной собственности, в том числе истоков ее возникновения и развития, имеются диаметрально противоположные точки зрения. Исходя из этого одной из основных задач, стоящих перед современными российскими учеными, будет определение исторических закономерностей развития института частной собственности в России. 
При этом познавательная сторона проблемы развития института права частной собственности также приобретает все больший интерес. Человеку, глубоко осмысляющему суть частной собственности, интересно ознакомиться с взглядами на эту проблему со времен «Русской правды» до сегодняшнего дня, поскольку анализ всего отечественного законодательства в историко-правовом аспекте даст возможность обобщить и оценить подлинное состояние института частной собственности, учесть накопленный исторический опыт при создании новых законов, регулирующих общественные отношения в этой сфере.   
Историко-правовое исследование права частной собственности позволяет прийти к выводу о том, что право частной собственности можно и нужно рассматривать как теоретическую категорию, которая обозначает явление, пронизывающее всю правовую систему общества, а не только ту ее часть, которая охватывается гражданским правом. Отсюда национальная правовая система, воспринимающая институт частной собственности, радикально отличается от правовой системы страны, игнорирующей частную собственность. Особое значение приведенный тезис имеет для Российской Федерации, находящейся на переходном этапе своего существования. Развиваясь, частная собственность становится одним из источников развития общества в целом. При этом вся история человечества свидетельствует о постепенном и последовательном становлении права частной собственности в качестве важнейшего института общества.  Качественные изменения в содержании, структуре форм и права частной собственности всегда сопровождаются не только реформами и прогрессивными улучшениями, но и разрушением прежней правовой системы общества. 
В данном контексте следует отметить, что современное юридическое понимание частной собственности в стране берет свое начало в Конституции Российской Федерации. Так, например, основы конституционного строя, являющиеся правовой моделью наиболее важных для общества отношений, составляют и отношения собственности. Правовое регулирование последних, включая и отношения частной собственности, опирается на конституционные основы, ядро которых составляют основные конституционные принципы и концепции.
Под конституционными основами правового регулирования отношений собственности в современной России понимаются следующие фундаментальные конституционные нормы:
– формирующие предпосылки для возникновения института частной собственности;
– гарантирующие равное признание и защиту всех форм собственности со стороны государства;
– предопределяющие содержание, условия и порядок реализации права частной собственности;
– обеспечивающие     право     частной     собственности     соответствующими     конституционными гарантиями, включающими охрану и защиту данного права.
Вышеназванные нормы в Конституции РФ обеспечивают:
– выражение   определенных    концепций   правового   регулирования   отношений,   связанных    с предпринимательской деятельностью;
– закрепление принципов правового регулирования предпринимательства и отношений частной собственности;
– установление исходных начал правового статуса предпринимателя, частного собственника, включающего   в   единстве   и   взаимодействии   их   права,  обязанности,   свободы,   интересы,   их гарантированность, охрану и защиту.
В совокупности все эти положения и образуют ту конституционную базу, посредством которой формируется и развивается право частной собственности в России.
В этой связи необходимо уточнить, что само право частной собственности предусмотрено в ст. 35 Конституции РФ. В ст. 36 Основного закона речь идет о ее отдельной разновидности – праве частной собственности на землю, которое, безусловно, не может рассматриваться как самостоятельное, не связанное с правом, гарантированным в ст. 35. Однако и в ст. 34, включающей право на предпринимательство, предусматривается право на свободное использование своего имущества для предпринимательской деятельности. Право частной собственности в широком смысле должно включать в себя и право на интеллектуальную собственность, которая упомянута в ч. 1 ст. 44 Конституции РФ.
Наряду с указанными выше концепциями прав и свобод человека как высшей ценности и правового государства конституционную основу регулирования отношений частной собственности составляет и концепция социального государства (ст. 7 Конституции РФ). По смыслу Конституции, под социальным понимается государство, за которым закреплены конституционные обязательства в социальной сфере, направленные на создание с использованием механизма и справедливого распределения доходов. С концепцией социального государства неразрывно связана и концепция социальной рыночной экономики. Хотя в действующей Конституции она прямо не сформулирована, однако концепция социального государства, содержащаяся в ст. 7, предполагает именно социально ориентированную рыночную экономику. 
Однако развитие экономической деятельности в направлении формирования социальной рыночной экономики и достижения задач, стоящих перед социальным государством, невозможно без законодательного закрепления права частной собственности как основы экономического строя общества, что и было реализовано в ст. 8, 35, 36 Конституции РФ. Закрепленные в этих статьях Основного закона положения о признании, защите и охране частной собственности представляют собой также исходную базу конституционного регулирования отношений частной собственности в России.
К числу конституционных принципов, устанавливающих основы правового регулирования отношений частной собственности, относятся также такие общие принципы, как: демократизм; равноправие; социальная справедливость; гарантированность прав; их государственная защита; социальное партнерство. В качестве одного из конституционных принципов, который необходимо учитывать в процессе правового регулирования отношений частной собственности, является принцип презумпции добросовестности предпринимателей-собственников.
В современном российском законодательстве получили свое обоснование и конституционные обязанности частного собственника. Конституционные обязанности всегда рассматривались как необходимый элемент конституционного статуса гражданина. Для права частной собственности определяющее значение имеют следующие конституционные обязанности: соблюдать Конституцию и законы РФ, не нарушать при осуществлении своих прав права и свободы других лиц (статьи 15–17 Конституции РФ). Неисполнение этих обязанностей может, например, служить основанием для лишения предпринимателя права заниматься предпринимательской деятельностью.
К числу конституционных обязанностей частного собственника специального характера относятся: обязанность платить законно установленные налоги и сборы (ст. 57 Конституции РФ); обязанность в процессе производственно-хозяйственной деятельности сохранять природу и окружающую среду (ст. 58); обязанность выплачивать вознаграждение за труд без какой-либо дискриминации и не ниже установленного минимального размера оплаты труда (ч. 3 ст. 37).
Что же касается непосредственно россиян, то подавляющее их большинство свое отношение к частной собственности формирует из тех видов собственности, с которыми они имеют дело в повседневной жизни. Если у них есть возможность приумножать личную собственность, то они и к частной собственности как таковой, в том числе и к наличию ее у других, относятся толерантно. А если подобной возможности нет – они превращаются в противников частной собственности, в том числе и по причинам идеологического характера.
Примечательно, что для большинства россиян под понятием «частная собственность» понимаются и личная собственность, предназначенная только для потребления, и собственность, приносящая доход. Причем годы реформ практически не изменили представлений населения о том, что представляет собой частная собственность. Обращает на себя внимание тот факт, что россияне выступают активными сторонниками незыблемости права собственности по отношению ко всей собственности, которой они хотя бы теоретически могут владеть и которая потенциально не будет наносить серьезного ущерба интересам общества и государства.
В то же время следует констатировать, что приверженность россиян принципу «трудовой справедливости» явно расходится с их оценкой реальной практики сегодняшних дней. Как показывает исследование, у наших сограждан нет уверенности в том, что собственность – это своего рода вознаграждение за личные усилия индивида и что ею у нас действительно обладают самые способные и трудолюбивые. Практически половина населения убеждена в том, что добросовестный труд в нынешних условиях не может стать причиной успеха и источником значительного благосостояния. Все, полагают они, зависит от случая и личных связей. В условиях господства «трудовой» модели легитимной для россиян собственности это означает по меньшей мере их серьезные сомнения в том, что распределение значительной части собственности по ее сегодняшним хозяевам является легитимным.
Характер отношения россиян к собственности во многом определяет их отношение к проведенной приватизации, которое в основном является негативным. Однако это выступает свидетельством как принципиального неприятия частной собственности, так и распространенного в обществе неприятия тех форм и методов, которыми в 90-е годы проводилась приватизация госсобственности. Критическое отношение к итогам приватизации приводит к тому, что возникшие в постприватизационный период крупные состояния не рассматриваются большинством россиян как легитимные. Отсюда наблюдается довольно высокий уровень продолжающейся поддержки пересмотра итогов приватизации. В настоящее время необходимость этого пересмотра воспринимается обычно либо под лозунгом национализации собственности, происхождение которой обусловлено нарушениями в ходе приватизации, либо значительного обременения ее владельцев штрафными санкциями.
В контексте несправедливо осуществленной приватизации вполне объяснимо в основном негативное отношение россиян к вывозу капиталов за рубеж. По существу, общество отказывает владельцам крупных состояний в праве свободно по собственному усмотрению распоряжаться своей собственностью. При этом более толерантное отношение к крупной чужой собственности свойственно предпринимателям и лицам, желающим открыть свое дело, более молодым и более образованным группам. То же верно и в отношении лиц, чье материальное положение улучшилось, кто относит себя к высшим слоям общества, имеет в кругу общения богатые семьи, а также тех, чье мировоззрение в целом и отношение к частной собственности в особенности носит либеральный характер.
Анализ динамики отношения россиян к иностранной собственности на территории России показывает, что в этой области происходят очень быстрые изменения, но отнюдь не в пользу роста толерантности к передаче в собственность иностранных граждан и фирм каких бы то ни было объектов на территории России. Даже среди активных сторонников крупного бизнеса в России лишь малая часть положительно воспринимает перспективу существования в стране предприятий, принадлежащих иностранным компаниям. Более того, однозначно доминирует негативное отношение к собственности иностранных компаний на территории России и среди той доли населения, которая, как правило, выступает «оплотом» рыночных умонастроений, – выходцев из семей, где родители имели высшее образование, жителей мегаполисов, представителей высокодоходных групп, младших возрастных когорт. Это означает, что основой подобного негативизма выступают отнюдь не экономические или чисто идеологические факторы, а то, что обычно подразумевается под понятием «особенности национальной идентичности».
В конечном счете здесь доминирующими являются геополитические причины, связанные с осмыслением в массовом сознании статуса России в мире и отношения к ней ведущих западных держав. Именно в этом следует искать причины ярко выраженной негативной динамики отношения россиян к собственности иностранцев на отечественной почве, причем на фоне нейтрального отношения к частной собственности вообще. Таким образом, российское массовое сознание не оперирует понятием собственности в «чистом виде» и не отделяет собственность как таковую от социально-исторических, социально-экономических и психологических контекстов, в которых она существует.
Иными словами, собственность для населения, если и не всегда, то, по крайней мере в большинстве случаев, – это сама собственность наряду с обстоятельствами владения ею. Причем обстоятельства получают не столько правовую, сколько морально-этическую квалификацию. Например, фундаментальной константой отечественной культуры и российского менталитета является представление о том, что право на собственность создается, в первую очередь, трудом, производящим какие-то общезначимые ценности и блага. Только такой, а именно – честный труд рассматривается как «справедливое» основание собственности.
Здесь нельзя не упомянуть Н.А. Бердяева, который настойчиво проводил мысль о единстве материальной и духовно-нравственной жизни общества, о том, что их искусственное разделение порождает в обществе целый ряд нездоровых явлений. Он справедливо считал, что в силу относительной самостоятельности всех сфер жизни общества, частная собственническая деятельность, как, впрочем, и все другие, «подвержены гниению и разложению», т.е. различного рода злоупотреблениям со стороны субъектов ее осуществления без контроля со стороны других сфер жизни. Поэтому право частной собственности не может быть признано абсолютным, единственно верным и высшим началом жизни общества, а потому частнособственническая деятельность в обществе «должна быть ограничена и подчинена высшим началам жизни».
Главную идею западной индустриально-капиталистической цивилизации – безграничного роста материальных потребностей – Н.А. Бердяев считал чреватой новыми социальными потрясениями и катастрофами. «И, если западные народы хотят духовно возродиться, эволюционировать, им придется вступить на путь аскетического самоограничения и одухотворения хозяйственной жизни», – утверждал исследователь. Способ сохранения частной собственности Н.А. Бердяев усматривал на пути «ограничения похоти материальной жизни». 
Из этого положения правомерен и более общий вывод, касающийся деятельности любого субъекта собственности, будь то община, государство или частное лицо. В конечном счете все они служат общественному целому, следовательно, должны оцениваться не только на основе права, но подлежать нравственной оценке. На практике это означает, что и общество в целом, и отдельный человек должны иметь право оценки и контроля деятельности частного собственника в диапазоне требований этики: от недопустимости унижения достоинства других людей до запрета причинения вреда их здоровью и жизни.
Н.А. Бердяев прямо указывал на необходимость просвещения современного человека для изменения мотивации хозяйственного труда, воплощения в нем христианского принципа самоограничения и служения целому. Однако его не может реализовать западное общество, в котором господствует принцип частного интереса и борьбы, а не сотрудничества. Поэтому ученый считал, что новое, более справедливое устройство общества возможно на основе «духовного перевоспитания человека».
В этой связи можно привести высказывание и С.Л. Франка, который сформулировал общий вывод русских мыслителей XIХ–ХХ столетий о том, что права любого хозяйствующего субъекта должны быть ограничены «интересами общественного целого, задачами наиболее плодотворного сотрудничества; государство имеет право и обязанность его регулировать, объективное право нормирует его и может ставить ему известные пределы и налагать на собственника определенные обязанности».
В этом контексте важно также отметить, что одна из традиционных российских конфессий – православие – свое отношение к собственности всегда выражало однозначно. В оценке материального богатства и частной собственности отцы православия исходили из заповедей Христа: «Не собирайте себе сокровищ на Земле...» (Матф. 6.19); «Не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божьих» (Матф. 4.4); «Никто не может служить двум господам... Не можете служить Богу и маммоне» (Матф. 6.24) и т.д. 
Христианство учит, что искра Божия, частица тела Всевышнего дана человеку не для материального стяжания, а для накопления знаний и роста духовности, способности возвышаться над материальным. Богатство достается отдельному человеку по воле Бога, для проверки его духовно-нравственного продвижения, развития в нем способности к самоограничению и отдаче, а не для произвола и угнетения других людей и животного услаждения. Эти положения содержатся в проповедях Христа, их разъясняли и призывали помнить и учитывать в жизни основатели церкви. Из них в православие вошло отрицание «священного права» частной собственности, выработанного в римской цивилизации, разрешающего не только «употребление», но и «злоупотребление» своей вещью.
В условиях разгула современной частнособственнической практики в России актуально звучат разоблачения и осуждения Василием Великим социального эгоизма, алчности частных собственников, прибегающих к лукавым ухищрениям, узаконенному разорению и притеснению ближнего: «Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так, что другим не остается места. А ты что делаешь? Не изыскиваешь ли ты тысячу предлогов, чтобы ограбить своего соседа?.. жадный не признает границ... но, подражая огню, на все бросается, все поглощает».
Таким образом, идея о том, что общее благо выше индивидуального, прочно вошла в сознание русского народа. Об этом свидетельствует, в частности, та легкость, с которой были свергнуты все имущие классы, их ценности и миропонимание в октябре 1917 года. Сейчас ни у кого уже не вызывает сомнений тот факт, что история частной собственности в России начинает повторяться. Очевиден перелом в сознании народа в отношении к частной собственности и в оценках ее отечественной ученой экономической мыслью. От признания безусловных ее преимуществ, необходимости господства рыночной экономики в России, распространенных в 90-е годы XX столетия, научная мысль эволюционирует к идее необходимости сочетания в стране различных форм собственности и построения «нравственной экономики», т.е. к идеям, развиваемым русской философско-юридической школой. Так, сама сила вещей – особенности объективных факторов существования цивилизации русского народа, доминанта его жизни и соборный менталитет как объективно сложившаяся сила – побуждают современную духовную элиту к переосмыслению проблемы способов функционирования частной собственности в России.
Таким образом, в заключение параграфа можно сформулировать следующие выводы. Внедряемые в ходе развития правовой политики принципы оборота, защиты и свободы частной собственности во многом не соответствуют традиционному в стране отношению к земле и недрам, а иногда и угрожают национально-культурному ее многообразию, так как в условиях энергетической экономики, в ходе разработок новых месторождений уничтожаются экоценозы, разрушаются традиционные принципы социальной справедливости.
Частная собственность не рассматривается значительным числом россиян как законная, и разрушение сложившейся системы государственной собственности в общественном мнении представляется явлением крайне негативным. Анализ самобытной истории развития правоотношений в сфере частной собственности позволяет сделать вывод о том, что идея права собственности как естественного права не прижилась в России.
Отсутствие представления о праве собственности, свойственного римскому и буржуазному французскому праву, вызвано социальной правовой культурой русского народа, которая предполагает социальные ограничения и целый ряд социальных обязанностей, лежащих на собственнике и не позволяющих ему обращаться с собственностью абсолютно независимо от общественного блага. Такому праву собственности не соответствует безусловная обязанность «терпеть» любые действия собственника, особенно те, которые являются злоупотреблением и приносят вред общественному целому. Таким образом, российская частноправовая политика должна развиваться с приоритетом «права социального служения», что подразумевает нераспространение европейского принципа абсолютной свободы частной собственности на российские недра, крупные отрасли экономики, стратегические сферы промышленного производства, энергоресурсы и иные объекты, от которых зависит напрямую состояние национальной безопасности. Смешанную государственно-частную систему хозяйствования поддерживает и традиционная трудовая этика россиян, ориентирующихся не только на личные выгоды, но и на общегосударственное благо. 
В этой связи правовая политика должна строиться на изучении культурной, социальной и экономической природы тех отношений собственности, которые устанавливаются между различными субъектами и объектами собственности. При этом в каждом случае необходимо использование комплексного или индивидуального подходов, в зависимости от культурно-исторических особенностей того или иного отношения собственности, требующего правового регулирования.
В последнее десятилетие прошлого и в начале нового века Российское государство продолжало последовательно двигаться к восстановлению частного права, что можно объяснить не только изменением государственной идеологи, но и непосредственно сложившимися после распада Союза жизненными реалиями. Длящийся почти на протяжении столетия эксперимент, сутью которого было полное вытеснение частного права и замена его публичным, потерпел неудачу. 
Концепция множественности «форм собственности», отстаиваемая многими отечественными юристами и экономистами, зачастую комбинируемая с идеями «многоукладной экономики», по существу, обозначающими сохранение ведущей роли государства как хозяйствующего субъекта, согласно анализу международного законодательства, не вписывается в систему правовых ценностей современного глобализма, где нечастные формы собственности оказываются практически вне защиты со стороны международных институтов. Однако, на наш взгляд, все это не лишает возможности современное Российское государство по-прежнему придерживаться позиции, в соответствии с которой обеспечение частных интересов граждан не должно препятствовать реализации интересов общегосударственных.
Сама проблема соотношения публичных и частных интересов, в том числе с позиций их отражения в законодательстве, обсуждалась и продолжает обсуждаться в отечественной юридической науке. Вместе с тем исследования данного соотношения в контексте понятия «национальные интересы», которое для отечественной науки относительно ново, на настоящий момент практически отсутствует. Лишь в последнее десятилетие определенное внимание этим вопросам начали уделять юристы, занимающиеся экономическими проблемами государства, но комплексных исследований российского законодательства по ним еще не существует. 
Нельзя также оставлять без внимания то обстоятельство, что в настоящий момент основные ожидания общества во многом связываются с провозглашенными Президентом и проводимыми Правительством РФ национальными проектами в области сельского хозяйства, здравоохранения, образования, жилья и др. Именно эти сферы во многом определяют качество жизни людей и социальное самочувствие общества в целом. Таким образом, весьма актуальным становится и вопрос о прогнозируемом усилении роли государства в областях, от вмешательства в которые в свое время государство сделало попытку отказаться. 

2.4.	Правовая политика в сфере защиты национальных культур: вызовы модернизации и глобализации

Большинство правотворческих новелл обречено на провал, если правовая политика полиэтничного государства не учитывает многообразия правовых культур народов и этносов, проживающих на его территории. Россия является именно таким полиэтническим государством, так как на ее территории проживает около 150 различных этнических общностей. Следовательно, законодательная деятельность должна учитывать этнокультурное измерение правопонимания и правоприменения.
В литературных источниках высказана точка зрения, согласно которой процесс взаимодействия правовых систем возможен потому, что имеет место так называемая общецивилизационная культура. «Существует некая общецивилизационная культура, которая… является основной, способствующей, с одной стороны, взаимодействию культур, а с другой стороны, позволяет национальным правовым культурам сохранять их своеобразие», – указывает С.А. Маркова-Мурашова. Автор полагает, что ценность данной категории заключается в том, что факт ее наличия дает возможность установить различие и единообразие последней. Творческие достижения в духовной, интеллектуальной сфере всего человечества составляют основу общецивилизационной культуры. Что касается национальной культуры, то это – достижения в рамках определенной социальной среды, характеризуемой национально-этническими факторами. Отсюда исследователь и выделяет общецивилизационную культуру – феномен, отграниченный от национальной специфики, подразумевающий достижения всего человечества в юридической сфере, и национальную правовую культуру, имеющую свою специфику, обусловленную определенным ходом истории, национальной традиции, правовыми ценностями. Именно общецивилизационная культура служит основой взаимодействия и идентификации правовых культур в условиях глобализации, полагает С.А. Маркова-Мурашова.
Однако в современном противоречивом мире общечеловеческими ценностями оказываются все чаще ценности секуляризованной европейской культуры. 
Таким образом, политика либерализации и вестернизации российской государственности становится средством формирования нового мирового порядка. Не случайно Г.Дж. Берман называет европоцентризм научным империализмом западной цивилизации. Любой правовой институт обусловлен национальной культурой, его породившей, и перенос на другую культурно-историческую почву в данном случае может привести к непредсказуемым последствиям, связанным с его переосмыслением. Еще М. Вебер писал: «При полной формальной идентичности значимых правовых норм культурное значение нормированных правовых отношений, а тем самым и самих норм, может быть совершенно различным». Поэтому совершенно правильной является позиция А.И. Овчинникова, что законопроекты должны обязательно проходить этнокультурную экспертизу на предмет соответствия их основным ценностям русской культуры, а также культуры остальных народов, проживающих на территории нашей страны.
Несмотря на возрождение духовно-нравственных оснований русской культуры, рост национального самосознания и возросшее значение традиционных устоев народов России, правовая политика стала «проводником» вестернизации всех сфер общественного бытия, внедряя модели правового развития с ориентацией исключительно на западную правовую традицию. Чрезмерно устойчивым и неизменным оказался давний стереотип, согласно которому следует учиться у западных стран демократии и правопорядку: европоцентризм вместо россиеведения. Все это результат экономоцентризма – установки политического мышления, согласно которой экономика, особенно рыночная, обладает универсальным, надкультурным характером. Однако экономические модели еще более неразрывно связаны с культурно-историческим контекстом своего формирования, чем политические, что весьма обоснованно показал М. Вебер. 
Экономика зависит от этнокультурных особенностей и в силу «человеческого фактора» часто слабопредсказуема. Так, А. Макинтайр в своей работе приводит ряд примеров и аргументов, демонстрирующих отсутствие предсказательной силы научных суждений крупных экономистов. Поэтому, по всей видимости, преждевременным следует считать объявление «рыночной экономики» универсальной и оптимальной моделью ведения хозяйства. 
Дальнейшее развитие правовой политики России должно опираться на традиции, отвечающие принципам ее самобытности. Смена прежней парадигмы, обозначившейся в 80-х годах ХХ века, выразилась в идее модернизации в обход модернити, то есть культуры развитого западного буржуазного общества, характеризующейся рационализмом и сциентизмом, стремлением к росту материального благосостояния и техническому прогрессу, индивидуализмом. Новая парадигма модернизации базируется на следующих положениях: значимость сложившихся социокультурных типов как основ стабильности и самостоятельности общества; устойчивость ценностно-смысловых факторов регулирования как политической, так и социально-экономической жизнедеятельности; большая вариативность институциональных, символических, идеологических интерпретаций, характерных для разных стран и влияющих на реальные процессы модернизации.
В новой модели мирового развития проявляется уже не прямолинейная тенденция вестернизации, а полицентричная и допускающая значительную вариативность. Традиционные культурные ценности и нормы, специфические особенности сознания индивидов признаются на данном этапе важным фактором развития, обеспечивающим его стабильность и непрерывность. 
Ярким примером в этом случае может служить необходимость «подстраивания» финансовых институтов в мусульманских регионах мира под европейские экономические и правовые стандарты. Мусульманское право запрещает экономическим агентам куплю-продажу денег, а также ссудный процент и другие финансовые спекуляции. Вместо него существует показатель доходности торговых и инвестиционных операций. Соответственно, чтобы получить прибыль, исламский банк должен непосредственно участвовать в предпринимательской деятельности своих клиентов, деля с ними прибыль или убытки финансируемого им проекта. В то же время в ст. 5 Закона РФ «О банках и банковской деятельности» закрепляется: «Кредитной организации запрещается заниматься производственной, торговой и страховой деятельностью». Гражданский кодекс запрещает беспроцентный кредит как финансовую транзакцию, что также подтверждено Налоговым кодексом. Нормы современного российского права, как и большинства европейских стран, делают большинство исламских финансовых операций невозможными, а оставшиеся – невыгодными для банка и его клиентов. 
Западная культура отличается своим разрушительным воздействием по отношению к другим культурам ввиду повышенной коммуникабельности ее потребительско-гедонистической системы ценностей. Как субъективно-деятельное, активное, рассудочное и своевольное, так и прагматическое, гедонистическое начала, которые выступают обоснованием ценностей индивидуализма, «смертельны» для архетипов русской культуры.
Здесь может возникнуть сомнение по поводу распространения западных ценностей и эталонов поведения. Дело в том, что современная западная культура отличается от иных культур своей универсальностью. Так, А. Панарин отмечает: «Как только западная протестантская культура стала перерастать из трудовой в потребительско-гедонистическую, связанную с “цивилизацией досуга”, ее коммуникабельность неизмеримо выросла… Люди разных культур, пребывая в состоянии групповой интегрированности (когда индивид жестко связан со своей группой), гораздо сильнее отличаются друг от друга, нежели тогда, когда они выступают в роли “свободных электронов”». 
Следует подчеркнуть, что успех и материальное благополучие Запада, которое стало сегодня критерием успешности общественно-политического выбора, вовсе не означает нравственного оправдания. На Западе личность поражена болезнью личного самомнения: «Таков закон уклонения человеческого разума: наружность блеска при внутреннем потемнении». Такое же уклонение погубило Рим, но оно проникло в глубины сознания западной цивилизации, где «наружная рассудочность брала перевес над внутреннею сущностью вещей». Логическое, формальное совершенство законов Запада не совпадает с принципами добра и духовности, правды и любви, поклонением высшим духовным святыням, а не материальной мощи денег, богатства, внешнего преуспевания. 
Американский ученый Г.Дж. Берман отмечает, что человек Запада находится в «гуще» беспрецедентного кризиса правовых ценностей и правового мышления и фиксирует кризис в контексте основных ценностей западного права – индивидуализма и либерализма. Западная цивилизация переживает несомненный духовный кризис, связанный с набирающим силу гедонизмом общества потребителей, падением этического престижа индивидуального труда, личной инициативы и персональной ответственности. Рост преступности, распад семьи, нравственная деградация – вполне ощутимая реальность, озабоченность которой встречается, прежде всего, у современных западных философов, социологов, юристов.
Особенностью Российской Федерации является то, что ее история создавалась русским народом и русской культурой. Как справедливо отмечает А.Н. Кольев, российская государственность приобрела свой самобытный характер преимущественно усилиями именно русских людей. Имперский статус, независимость и державность России достигались не столько за счет ограбления завоеванных и добровольно присоединившихся народов, как это было в истории всех имперских государств, сколько посредством эксплуатации духовных, экономических и человеческих ресурсов государствообразующего русского народа. Составляя существенное большинство населения в современной России, русский народ продолжает нести бремя ответственности за сохранение и развитие государства, которое без государствообразующей доминанты русского этноса вряд ли сохранится в условиях процесса глобализации и грядущего противостояния США, Китая и Индии.
Не принимая участия в спорах о том, можно ли считать Россию многонациональной страной при 80 % русского населения (более 90 % ее населения считают русский язык и русскую культуру родной для себя), признаем справедливой точку зрения, согласно которой в стране живут различные этносы, признающие русский язык в качестве родного, русскую культуру – государствообразующей, но сохраняющие свою культурную самобытность. 
Сегодня угрозы русской этнокультурной безопасности приобрели катастрофический характер, и если они не будут в ближайшее время нейтрализованы, то русский народ, русский язык и культуру ждет исчезновение. Можно смело утверждать, что на русскую культуру ведется массированное наступление всевозможных сил как внутри государства, так и извне, из-за рубежа. 
 Прежде всего, следует отметить демографическую угрозу русскому народу. По результатам последней переписи населения, русское население Российской Федерации насчитывает 116 млн человек, что составляет почти 80 % от общей численности страны. По сравнению с данными переписи 1989 года его доля сократилась на 1,7 %. Это произошло главным образом за счет естественной убыли, составившей 8 млн человек, которую не смог полностью перекрыть миграционный прирост из стран СНГ. Коэффициент рождаемости в среднем по стране остается самым низким в мире (9,8 новорожденных на тысячу жителей), в то время как для воспроизводства населения необходимо 14,3. При этом каждый третий ребенок рождается больным. Смертность достигла уровня потерь страны, пребывающей в состоянии войны. По свидетельству социологов, «русские вымирают не просто быстро, а катастрофически быстро». 
Если характер демографических процессов в России не изменится, то к середине XXI века население страны уменьшится вдвое, а через сто лет русский народ перестанет существовать. Особенно быстро пустеют, еще и за счет миграции, территории за Уралом. Русские оставляют их, перемещаясь в центральные регионы за Уралом и в центральные регионы страны. Общая убыль только от миграции на Дальнем Востоке и Севере за 1995–2001 годы составила почти 470 тыс. человек. 
Сегодня доминирует две позиции по вопросу о демографической проблеме. Первая – сугубо материалистическая – связывает ее с экономической нестабильностью, обнищанием населения, низким уровнем жизни. В таком случае вести речь о безопасности культурного развития народов России в контексте демографии представляется не уместным. 
Вторая – идеалистическая позиция объясняет низкую рождаемость духовно-нравственной деградацией, аналогичной той, которая происходит в европейских странах. Иными словами, «русский крест» является проблемой духовно-нравственной, а не экономической. Мы присоединяемся ко второй позиции, но с важной поправкой. Полагаем, что не только ортодоксальный гедонизм и эгоцентризм как ценности современной масс-культуры ведут к снижению рождаемости, но и отсутствие уверенности в том, что «нравственное здоровье нации» возродится. При этом сказывается и отсутствие общенациональной идеи, уверенности в завтрашнем дне, а, следовательно, и перспективы. Минимизация социального участия государства и абсолютизация частной собственности породили колоссальное расслоение и социальный пессимизм среди населения, уже не верящего никаким «национальным проектам».
Воспитание детей в современных условиях превращается в самую трудную задачу, которую решить работающим многодетным родителям не под силу. Настолько велико деструктивное влияние информационных источников в России, прежде всего телевидения, СМИ и Интернета, что традиционное воспитание детей требует их ежеминутного контроля со стороны родителей, а, следовательно, и наличия у них огромного количества свободного времени. Таким образом, состояние этнокультурной безопасности имеет самое прямое отношение к демографической катастрофе русского народа. 
Программа снижения рождаемости входит в одну из стратегических задач, решение которой США связывают с проблемой своей национальной безопасности. В официальных государственных документах этой страны прямо указывается на то, что в условиях, когда разрыв в доходах между странами все увеличивается, рост числа людей в бедных регионах планеты может привести к дестабилизации и экономическим потерям транснациональных корпораций. «Политика в области народонаселения становится весьма важной для соблюдения экономических интересов США», – провозглашается в одном из меморандумов, опирающемся на множество гендерных исследований, рекомендаций по снижению рождаемости, феминистическим движениям, планированию семьи, стерилизации и пропаганде полового воспитания в странах, богатых полезными ископаемыми. В первую очередь, в Меморандуме обращается внимание на систему образования: «Ключевым фактором эффективного использования существующих контрацептивных техник была и остается система образования». Весной 1989 года на страницах журнала «Вашингтон Куотерли» в статье «Глобальные демократические тенденции к 2010 г. в аспекте безопасности США» Пентагон открыто призывался к тому, чтобы программе ПС был придан статус программы по разработке новых видов оружия. По всей видимости, такое оружие можно назвать «идеологическим». Именно этнокультурная безопасность России, Китая, Индии, Мексики, Нигерии, Бразилии и других стран «незолотого миллиарда» должна стать первым объектом, по которому нанесет удар данное оружие. 
Однако такой удар нанесла по своей стране российская бюрократия. Правительство свело расходы на нужды культуры и науки к минимуму. По сравнению с 1985 года доля затрат на культуру в госбюджете Российской Федерации сократилась в несколько раз, составив в 2004 году 0,5 %, а объемы финансирования науки в валовом внутреннем продукте страны сократились в 4 раза. Программа модернизации российского образования вестернизирована до предела. Многие учебники откровенно пропагандируют антирусские ценности. 
«Стержнем» учебников по истории и литературе является, как правило, идея о том, что «борьба за социальную справедливость есть зло». В результате коммерциализации образования (и по форме, и по содержанию), по признанию ведущих педагогов страны, формируется «начисто бездуховный человек, лишенный подлинной культуры, живущий не по законам совести и чести». Особенно это касается учебников, издаваемых при участии Дж. Сороса. Многие методические материалы переполнены откровенной «русофобией».
Русофобия – феномен, исследование которого требует особого внимания. В настоящее время издано несколько работ, посвященных данной проблеме. Однако, думается, их явно недостаточно. 
Многие современные либерально настроенные авторы позволяют себе критиковать культурные архетипы русского народа. Ознакомление с их работами показывает, что на либеральном основании невозможно создать какую-либо жизнеспособную, органически связанную с культурно-исторической почвой программу ценностного жизнеустройства России. Попытки же очертить контуры подобной программы наглядно обнаруживают радикализм, революционность и потенциальную тоталитарность либерального проекта. Так, к примеру, в книге «Модернизация в России и конфликт ценностей» высказывается предложение радикально изменить русский менталитет и духовные основания отечественной культуры посредством изъятия из воспитательного процесса русской народной сказки, путем идеологического «пестования» новых поколений «россиян» на основе буржуазной морали. Подобные «рекомендации» объясняются тем, что «русская народная сказка глубоко противостоит ценностям либерализма, и вообще цивилизации. Она несет идею догосударственной, крестьянской утопии, глубоко антипрагматична. Сегодня стоит неотложная задача создать целый пласт литературы для самых маленьких и для детей, ориентированной на модели, сложившиеся в либеральной цивилизации». 
Высказывания некоторых «деятелей науки» явно носят экстремистский характер и пропагандируют расовую исключительность. Либерально настроенные культурологи считают русскую этнокультуру «тоталитарной» и альтернативу «исконному русскому тоталитаризму» видят в распространении «облегченных» жанров массовой культуры, с ее шоу-индустрией, «триллером» и эротикой, которые, полагают они, имеют не столько отрицательное значение для истории русской культуры, сколько положительное, освободительное, потому что благодаря им «разрушается система ценностей, норм, традиций, ментальных структур, органически сращенных с тоталитарной культурой и тоталитаризмом как типом цивилизации». Отказ от серьезного отношения к жизни и построения ясного мировоззрения, равнодушие к ценностям, ирония и гротеск, смешение смысловых границ между всем и вся, на постмодернистский взгляд либеральных авторов, являются панацеей от русского тоталитарного духа, изначальной русской двойственности и условием «нормального», конвергентного развития российского общества.
Подобный же, всецело внешний взгляд на духовные основания и логику развития отечественной цивилизации выражает В.В. Ильин, который описывает «стержень российского цивилизационного космоса» в таких понятиях, как «нестабильность», «деспотизм», «усеченность правовой ответственности», «волюнтаризм», «асоциальность», «антиличностность», «непро-изводительность». Отечественная культура, на взгляд В.В. Ильина, глубоко безлична, а русское «нереформированное православие» не способно конструктивно участвовать в организации общественной жизни.
Будущее русской культуры связывается с «религией разума и новым, особенным, научным гуманизмом». Либерал-реформаторы подвергают жесточайшей критике и этническую, народную, и классическую русскую культуру. «Прогнившим мифом» объявляются «соборность» и «православный мир», всеединство и вселенскость русского идеала, идея культурной самобытности и «духа народа», которые являются главным препятствием на пути реформаторской деятельности в России от Петра I и Сперанского до Столыпина и нынешних реформаторов. Классика XIX столетия, получившая международное признание и которой всегда гордился русский человек, полагается «чужой и старой», продуктом «русского идиотизма», завершившегося 1917 годом. «Золотой век» русской литературы обозначен как «ребяческий патриотизм и самохвальство», а вся предшествующая культура – вымороченная, больная и неорганизованная. Тормозом на пути цивилизованного развития объявляются: «загнивающее христианство», «тупое имперское мышление», «авторитарность и патернализм духовной жизни», «расслабленный лиризм», «махровый консерватизм», «фрондерство, прикрывающее боязнь действительных перемен».
Завершая описание угроз этнокультурной безопасности России, выскажем мнение о том, что западная культура не просто «убийственна» по отношению к русской идентичности, но и криминогенна, агрессивна по своему настрою, отвергающая все традиционное, исконное как тоталитарное, архаичное. Современная Европа представляет собой площадку защиты интересов половых извращенцев, размываются границы между нормой и отклонением. Все это преподносится как идеология «открытого общества». 
Автономная мораль и индивидуалистические ценности псевдонравственного, эгоистического характера могут привести к утрате правосознания, подмененного страхом перед полицией, судом и наказанием, как об этом предупреждали И. Ильин и Л. Тихомиров. Следовательно, общество неумолимо приближается к необходимости тотального контроля за человеком. Лишь таким образом можно обеспечить постоянное действие страха перед наказанием.
Не случайно западные правоведы пишут о падении правосознания, о правовом нигилизме. Г.Дж. Берман отмечает, что человек Запада находится в гуще беспрецедентного кризиса правовых ценностей и правового сознания. Он критикует новое западное правопонимание за фрагментарность, отсутствие целостности, мы бы сказали, за разрыв культурного контекста, за то, что право воспринимается все больше как «мешанина, каша из сиюминутных решений и противоречащих друг другу норм, соединенных только общими “приемами”, “техникой”». Все это – результат элиминации из правового мышления представлений о праве как организме, развивающемся из глубокого прошлого и неразрывного с иными формами культурного творчества народов: религией, моралью, политикой. Только национальная культура способна создать правосознанию почву для существования.
В заключение отметим, что согласно ч. 3 ст. 55 Конституции РФ утверждается возможность ограничения прав и свобод федеральными законами в той мере, в какой это необходимо для защиты нравственности, здоровья, обеспечения обороны страны и безопасности государства. В стране давно уже требуется установление общественной цензуры для «дедебилизации телевидения», как высказался главный редактор «Литературной газеты» Ю.В. Поляков. Полагаем, что такое ограничение необходимо наложить на те источники СМИ, учебной, научной, публицистической литературы, которые разрушают нравственную составляющую этнокультурной безопасности русского народа. Следует конкретизировать данную норму в отдельном федеральном конституционном законе, предусмотрев специальные юридические механизмы обеспечения права русского народа на этнокультурную идентичность. Кроме того, в Конституции может быть отдельно оговорен статус русского народа как государствообразующего и должны быть закреплены меры по его защите, финансированию отдельной строкой в бюджете культурно-нравственных и патриотических мероприятий. 
Завершая параграф, коснемся также вопроса о государственном строительстве России в условиях обеспечения этнокультурной безопасности. По нашему мнению, оптимальной формой государства могла бы стать империя.
В современном мире, как это зачастую происходило и ранее, распад многонациональной империи сопровождается образованием или усилением другой империи. Примером этого могут служить западные республики бывшего СССР, которые практически сразу после выхода из его состава объявили о своей решимости интегрироваться с Евросоюзом – современной либеральной империей. Отсюда следует согласиться с А.А. Тащияном в той части, что империя была и будет оптимальной формой суверенной государственности. С такой позицией выступал и лорд Актон, полагавший, что национальное государство – результат универсалистских, излишне абстрактных, спекулятивно-рационалистических построений Нового времени, и теория «национальной независимости» является одной из самых пагубных. «Сосуществование нескольких наций в одном государстве является одновременно и свидетельством, и гарантией его свободы», – убеждает ученый. В духе грядущих теорий федерализма лорд Актон приводит следующие аргументы: теория национального государства, или теория единства делает национальность источником деспотизма и революции, в то время как теория вольностей обладает следующими преимуществами: рассматривает национальность как оплот самоуправления и первый предел чрезмерной власти государства; устремлена к разнообразию, а не к унификации; к гармонии, а не к единству, и целью своей ставит не произвольные перемены, но бережное и уважительное отношение к существующим условиям политической жизни, поскольку она отправляется от законов и итогов истории (исследователь считает национальности плодом исторического развития), а не от стремления к идеальному будущему (следует учесть, что эти суждения были высказаны в период бурных революционных преобразований в Европе). Частные права, приносимые в жертву единству, в союзном государстве (империи) находятся под защитой, полагает лорд. Будучи противником централизма и сторонником всяческого демократизма и самоуправления, лорд Актон отмечает, что «ни одна сила не может сравниться в противодействии централизации, коррупции и абсолютизму, как национальная община, которая является крупнейшим из способных войти в состав государства объединений, наделяет своих членов соответствующим сходством особенностей, интересов и взглядов и останавливает действия правителя, выдвигая против него иначе понятый патриотизм». Ученый проводит аналогию с независимой от государства церковью: действие, производимое сосуществованием различных наций под покровом одной верховной власти, помогает избавиться от раболепия и подобострастия, сопутствующих единоначалию, оно уравновешивает интересы, умножает связи и взаимодействия, сообщает подданным независимость, широту и разветвленность взгляда, способствует формированию различных групп общественного мнения, открывает широкие возможности изъявлению политических настроений и более глубокому осознанию своих обязанностей и прав, так как последние есть многозначный результат национальных обычаев, творение частной жизни общества, а не верховной власти. Лорд указывает, что в таком многонациональном государстве правительство оказывает меньшее вмешательство в частную жизнь и иные сферы общественных отношений, управляемых на основе национальных традиций, обычного права, «естественным образом сложившихся законов», что очевидно, весьма ближе его демократическим взглядам, чем государственный монополизм в отношении регулирования общественной жизни. Иными словами, лорд Актон задолго до сегодняшнего дня высказал идею продуктивности правового плюрализма в многонациональном государстве, и, как представляется, уже за счет этого данная теория заслуживает внимания. Особенно она актуальна для сторонников многополярной глобализации.
Настаивая на национальной независимости, на том, что у всякой нации в принципе должно быть свое государство, теория этнического самоопределения ставит в подчиненное положение любую другую нацию, оказывающуюся в границах национального государства, так как она не может допустить равенства национальных меньшинств, не перестав быть национальным государством, то есть, не войдя в противоречие с основным началом своего существования. Отсюда формулируется следующий вывод: государства, подобные британской или австрийской империям, включающим в себя множество различных национальностей, не угнетая их, наиболее близки к идеалу гражданского общества, в котором установление свободы во имя осуществления нравственных обязательств является высшей целью. Национализм же есть отрицание демократии, он более жесток, чем социализм: национализм не имеет в виду ни свободу, ни социальное равенство, ни благосостояние: и то и другое приносится в жертву повелительной необходимости сделать нацию шаблоном и мерилом государственности. 
Если не учитывать некоторые ошибки национальной политики во времена кризисов, а также своеобразие отечественных демократических традиций, Российская империя весьма схожа с образом многонационального государства, предложенным лордом Актоном.
Империя как форма государственности, исторически предшествующая национальному государству, является способом разрешения многих межэтнических конфликтов. Такого рода противостояние преодолевается либо силой, войной и кровью, либо стремлением к надэтническим, наднациональным ценностям. Как свидетельствует история, выход за рамки этнически группового сознания происходил и в форме мировых религий, и в форме империй. Именно в религиозном и имперском мышлении формируются первые представления об общечеловеческом единстве, связующем людей помимо их этнических различий. Такой ценностью в условиях глобализации и культурной унификации, возрастающей экспансии западного образа мироустройства являются этнокультурная безопасность народов России, многополюсный мир, защита от идеологии «общества потребления». 
Наконец, именно в империи как в большом многонациональном государстве возможна реализация права этносов на самобытность. В мире насчитывается примерно 3500 этнических групп и существует около 180 национальных государств. Может ли каждая этническая группа иметь свое однонациональное государство?
Только в империи возможен здоровый национализм, который было бы точнее назвать патриотизмом. Национализм и патриотизм представляют собой различные ценностные позиции по отношению к другим нациям. Как указывал де Голль: «О патриотизме можно говорить, когда на первом плане находится любовь к своему народу, а национализм полагает, что главное – это ненависть к тому, что не является собственным народом». 
В России всегда существовала наиболее приемлемая с точки зрения этнической терпимости и культурного плюрализма правовая политика, несмотря на то, что фундаментом государственного строительства служила русская цивилизация. В многогранном богатстве этнических культур «именно русская культура, пополняемая элементами культур других народов Евразии, должна стать базой национальной (евразийской) культуры, которая служила бы потребностям всех народов России – Евразии, не стесняя их национальных своеобразий» (Л.П. Карсавин). 
В одной из работ Л.П. Карсавин указывает, что субъект культуры выступает индивидуальным или коллективным – «соборным (симфоническим)». Созидать общечеловеческую культуру можно «только путем созидания своей частной, народной и многонародной…» Во всякой соборной личности должен быть преимущественный носитель ее единства. Таким носителем в Российском государстве является русский народ.
Не случайно в отечественной научной печати, публицистике и СМИ в последнее десятилетия все чаще звучат призывы к обращению к опыту имперской России, восстановлению традиционной правовой культуры и обычного права. Большинство этнологов, политологов и правоведов уверены в том, что при советской власти народы Кавказа сохранили целый ряд институтов обычного права и традиционных нормативных систем. 
Некоторые авторы скептически относятся к таким идеям, отмечая, что массовые депортации целых народов, переселения горцев на равнину, индустриализация и культурная революция, проведенные при советской власти, неузнаваемо изменили облик не только Дагестана и Чечни, но и всего северокавказского региона. На наш взгляд, можно согласиться с этими исследователями в той части, что Кавказ сегодня, в отличие от времен военно-народного управления, связан с Россией множеством экономических, культурных и миграционных связей и что его политико-культурная обособленность ушла в прошлое. Действительно, в городах и селах остро ощущается нехватка образованных мулл и кади, отсутствие юристов обычного права. Но целиком и полностью согласиться с тем, что дореволюционной мусульманской идентичности кавказских горцев не существует, мы не можем. 
Современный исследователь Г.Т. Трофимова, анализируя характер правовых традиций карачаевцев, отмечает, что компактное расселение карачаевцев способствует сохранению традиций и норм обычного права вплоть до сегодняшнего дня. По мнению автора, в советский период указывалось на неудовлетворительную работу судебных органов (нарсудов и областного суда), так как большинство дел (гражданских и уголовных) закрывалось по причине примирения. Это свидетельствует о сохранении, пусть несколько трансформированном, норм обычного права и традиционного правосознания в повседневной жизни людей. Сегодня карачаевцев насчитывается приблизительно 150 тысяч человек, практически все они находятся в прямом или косвенном родстве, что способствует сохранению традиционных институтов, силы общественного мнения, первичности родовой идентификации, а затем уже личностно-индивидуальной. Адаты и нормы мусульманского права попрежнему составляют конкурирующие нормативные системы, переплетаясь в различных обрядах, например, свадебный обряд. Как показывают этнографические наблюдения автора, практически все дела, которые подпадают под Уголовный кодекс РФ могут быть решены миром с помощью посредников путем выплаты компенсации. И сегодня практикуется решение всех конфликтов путем переговоров, без обращения в правоохранительные органы. Степень влияния традиционного правосознания возрастает пропорционально удалению от городов. Таким образом, правовая политика России должна быть плюралистичной по отношению к правовым этнокультурам.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Существует два основных теоретических подхода к природе понимания права. Одни авторы дают сциентистское определение пониманию права, рассматривая его как особый способ социальной деятельности, направленный на познание общих закономерностей функционирования права, представление полученных знаний в форме научного знания, внедрение имеющихся теорий и концепций в юридическую деятельность, осуществляемую в специфической форме с применением специального (научно-правового) инструментария познания (метода); другие исследователи анализируют понимание права с точки зрения поиска ответа на вопрос о том, «что есть право», изучают его сущность. Второй подход видится более оптимальным, поскольку он позволяет рассматривать правопонимание как явление общественной жизни человека, а не только как научный поиск истины. Широкий подход к правопониманию включает в себя два указанных: правопонимание трактуется как система знаний и представлений о развитии правовых явлений. В рамках широкого подхода можно выделить научно-теоретическое, профессионально-практическое и обыденно-повседневное понимание права.
Правопонимание представляет собой юридическую концепцию социальной реальности. В основе любого правопонимания лежит то или иное представление о смысле человеческой и общественной жизни, о сущности человека и общества, оно опирается на определенный тип философской картины мира. Правопонимание является смысловой системой, так как ответ на вопрос о сущности права служит одновременно и ответом на вопрос о смысле (цели) права. Понимание права начинается с момента поиска ответа на этот вопрос, а завершается в конце жизни исследователя. 
От правопонимания зависит методология права, потому что учение о сущности права – это и учение о методе его изучения (учение о методах познания права). 
Процесс правового регулирования общественных отношений включает в себя три основных социальных субъекта: научная общественность, профессиональные юристы, обычные люди. Следует выделять три уровня и типа правопонимания с точки зрения уровня правовой рефлексии: научно-теоретическое, профессионально-практическое и обыденно-повседневное правопонимание. 
Наиболее близким к общетеоретическому является конституционное правопонимание. Именно конституционалисты в современной России выступают сторонниками естественноправового правопонимания, так как большинство современных работ в этой области посвящено правам и свободам человека и гражданина, их гарантиям и институциональным формам с позиции современного конституционного права. 
Существует зависимость эффективности механизма правового регулирования от правопонимания профессиональных юристов. Профессионально-практическое правопонимание – результат интеллектуальной деятельности правоприменителя, осмысляющего роль права в общественной жизни. Отмечаются такие свойства профессионального понимания права, как формализм, склонность к отождествлению права и закона, ситуативность.
Чаще всего авторы выделяют те или иные типы правопонимания из курса истории политических и правовых учений, поскольку ответ на вопрос о сущности права составляет ядро любой правовой теории или концепции, или учения о праве, среди которых – теория естественного права; позитивистская теория права, историческая школа права; психологическая школа права; нормативистская; социологическая; марксистская теория права. Эти теории можно отнести к классическому этапу развития правовой мысли. 
В современный период, называемый постклассическим, доминирует  трехсоставная типология правопонимания (позитивизм, естественноправовое учение, социологический подход к праву). Различие между ними проводится в соответствии с тем, что является критерием справедливости закона. В первом случае – это сам закон, во втором – правовой идеал, в третьем – конкретные интересы участников правоотношений.
Исходя из того, что изучение правопонимания должно происходить в контексте методологических проблем юриспруденции, мы рассматриваем такие вопросы теории правового познания, как плюрализм и монизм в методологии права; критерии научности юриспруденции; влияние культуры и мировоззрения на процесс познания права. Существует различие классической теории познания и неклассической, которое подчеркивает значимость выделения гуманитарных наук в особую группу. Правоведение принадлежит к наукам о культуре, следовательно, рационализм точных и естественных наук не приемлем для изучения права. Если для классической философии познание – это созерцание, что предполагает пассивную роль субъекта в восприятии внешних, внеположенных ему абсолютных и неизменных законов объективной действительности, то для неклассической – свойственны отход от созерцательного объективизма в гносеологии и актуализация активной роли субъекта в познавательном процессе. 
Процесс понимания права есть первичный этап создания теории, отличающийся формированием внутренней интуитивной убежденности исследователя в смысле первичных понятий. Право – явление социальное, продукт жизни общества, процессы его понимания и познания характеризуются особенностями, присущими методологии и стилистике гуманитарных наук, изучающих общество и место в нем человека. Поэтому понимание права, даже научно-теоретическое, не столько теоретический процесс, не процесс познания права, а процесс интуитивного его постижения. 
Любое понимание как операция мышления глубоко предпосылочно, связано с оценочной, эмоционально-волевой стороной сознания. В отличие от объяснения, понять событие – означает установить цель или смысл социального действия того или иного субъекта – идет ли речь о человеке, толпе, классе, обществе. Поэтому понимание права – процесс установления смысла права, связанный с представлением о цели права.
Понимание права – метод конструирования, или порождения смысла права, дорефлексивное (иррациональное) схватывание смысла правовых явлений, предваряющее любую дальнейшую аналитическую познавательную деятельность, связанную с реконструкцией личностных измерений объективированных явлений. Освободить научное правопонимание от конкретного исторического опыта той эпохи, в которой исследователь живет, и которая ангажирует содержание его правосознания, невозможно. Концепции, или типы правопонимания, создаваемые учеными юристами, являются своего рода объяснениями конструктов здравого смысла и обыденного правосознания с помощью идеальных объектов науки. Понимание, или интерпретация права не столько способ постижения смысла права, сколько средство наполнения его смыслом.
Право как объект понимания не может стать в подлинном смысле внешним для мыслителя объектом наблюдения. Оно инкорпорировано в понимающего. К его специфике следует отнести те признаки, которые сопровождают другие объекты научного познания общества. Во-первых, правовые явления предопределены иррациональной и рациональной деятельностью человека, не имеют жестких закономерностей; во-вторых, право гетерономно, зависит от вариативности поведения людей и социального развития; в-третьих, право каждого народа индивидуально и неповторимо, как и история каждого народа. 
Процесс понимания права характеризуется следующими особенностями: его начальной стадией является сомнение в истинности исходных представлений о праве; на первой стадии процесса понимания права интуитивно предлагается смысловая структура первичных правовых понятий и представлений, обусловленных индивидуальными особенностями личности исследователя, господствующими в обществе правовыми идеалами, спецификой исторической эпохи, принадлежностью к научной школе. Концепции, или типы правопонимания, формируемые учеными-юристами, предстают своего рода объяснениями конструктов здравого смысла и обыденно-повседневного правосознания с помощью идеализаций и логических конструкций теоретико-правовой мысли.
В процессе понимания права человек не просто копирует социально-правовую реальность – он ее конструирует. Поэтому мы считаем, что правопониманию в большей степени соответствует экзистенциальная концепция истины. Данная концепция подчеркивает связь истины со смыслами человеческого бытия. Подобно тому как человек осмысляет себя и общество, он интерпретирует и окружающие предметы. Экзистенциальная концепция истины носит мировоззренческий характер, и то, что является для одной ценностной системы истинным, в другой системе оказывается ложью. 
Плюрализм правопонимания – нормальное явление для юридической науки. Он противоположен монизму, пытающемуся объяснить многообразие мира исходя из одного начала. Плюрализм правопонимания предполагает существование множества социокультурных миров и культурно-исторических типов. Исходное многообразие правовых культур, отсутствие единообразия исторических и правовых традиций не позволяют исключать плюрализм правопонимания. Как и в других социальных науках, в юриспруденции плюрализм определяется спецификой постижения единичных, уникальных и своеобразных социокультурно и исторически обусловленных правовых явлений. Право относится к социальным явлениям, которые, как известно, непостоянны во времени, ситуативны, включены в контекст человеческой деятельности и общения.
Правовое познание имеет дело с исторически изменяющейся действительностью, уникальными историческими событиями. Постоянная изменчивость правовой жизни общества, смена жизненных обстоятельств, динамика социальных реформ и перемен обусловливают наличие элементов релятивизма в системе юридического знания. Поэтому возможно сосуществование различных концепций правопонимания по принципу взаимодополнительности, что предполагает толерантность по отношению к плюрализму в сфере права. Противоположностью релятивизма выступает доктринальный догматизм, абсолютизирующий устойчивость и неизменность выводов, полученных в ходе познавательной деятельности.
Процесс правового регулирования в России затруднен национально-культурными и классовыми различиями в понимании права, его сущности, системы основных ценностей, назначения в общественной жизни. Отсюда в современном отечественном правоведении все больше исследований связано с антропологическими и этнокультурными аспектами права. Это вызвано признанием того, что в рамках каждой культуры имеет место самобытное правопонимание. Существует зависимость научного и профессионального понимания права от национально-культурных особенностей общества, так как люди, воспитанные в традициях определенного языка и определенной культуры, видят мир иначе, чем придерживающиеся других традиций. В данном ограничении и обусловленности научного и профессионального мышления культурой проявляется нормативность социокультурной среды, в которой формируется человек, интерпретирующий новую информацию в контексте старых представлений. Освободиться от социокультурной ангажированности невозможно, поскольку осмысление собственного жизненного опыта с целью его исключения также предопределено структурами сознания и подсознания.
Европоцентризм в понимании права постепенно сходит на нет, и даже среди зарубежных ученых-правоведов все чаще признается многообразие правовых культур и правопонимания. Все это – результат распространения современных концепций научной рациональности, негативно оценивающих универсализм и европоцентризм в гуманитарных науках. Так как понимание связано с принятием или неприятием явления внешнего мира в систему личностных смыслов, национальная правовая культура общества оказывается контекстом познания и понимания права, поэтому в качестве критерия классификации правовых систем все чаще предлагается считать понимание права. 
Национальные особенности правопонимания позволяют учесть герменевтико-феноменологические и коммуникативные концепции права, исходящие из признания того, что право есть результат народной жизни, продукт культурно-исторического творчества народа. 
В русском правопонимании отсутствуют представления о тождестве права и закона, понимания права как свободы. Закон не рассматривается только лишь как рациональный инструмент наведения порядка, а преступления не расцениваются как нарушения формальных предписаний. Иерархия ценностей русского национального правопонимания определяется архетипами православной культуры, этики, мировоззрения, не позволяющими адекватно понимать идеи европейского Просвещения и трактовать право независимо от нравственных оценок, признать автономию личности важнейшим правовым идеалом. 
Правовой идеализм русского правопонимания характеризуется неприязнью к юридическому формализму. Специфика русского понимания права видится в отказе русского человека от повиновения закону, если он вступает в противоречие с человечностью. Для русского национального правопонимания и юридическая точность, и юридическая порядочность, и юридическое воздаяние имеют значение, но не абсолютизируются, как у европейских народов, а напротив, стремятся к нравственному максимуму и ищут правды, единой и неделимой на право и совесть. Соответственно, оно проповедует искренность, правдивость и в праве, и на суде, осуждает лицемерие, ответы на суде с заранее обдуманным намерением. 
Правопониманием тех должностных лиц, которые осуществляют правоприменение, обусловлены не только эффективность механизма правового регулирования, государственная правовая политика, но и вся общественная жизнь. Профессиональное понимание права следует выделить и исследовать в качестве особого вида интеллектуальной деятельности по осмыслению права как социального явления, отношения к нему и освоения правовых норм. Профессиональное правопонимание – это не только процесс, но и результат интеллектуальной деятельности правоприменителя, который определяет впоследствии уровень правовой культуры и развивает правосознание. 
Правопонимание первых юристов изначально не было подверженным позитивистскому формализму. Для юристов Древнего Рима не стоял вопрос, в отличие от европейских юристов XX века: можно ли признать справедливость критерием позитивного права, поскольку для них не существовало никакой другой справедливости, нежели справедливость судьи, свидетельством чего является большое количество сентенций знаменитых римских юристов, в которых справедливость должна «обнаруживаться» в каждом конкретном случае реализации права. В Новое время и в эпоху Просвещения позитивистское понимание права среди юристов получило широкое признание благодаря распространению идеалов научной рациональности математических и естественных наук. В свою очередь, среди правоведов идеи юридического позитивизма нашли применение не только потому, что буржуазия была заинтересована в государственной защите своих материальных накоплений, но и в силу активного формирования нового профессионального сословия – корпуса юристов. 
Юридический позитивизм, постулирующий мир формальной рациональности, приводит к отчуждению человека от права, его технизации, конвееризации и утилизации. Формально-рациональное качество права, обязанное своим образованием именно профессионалам-юристам, стало доминировать над содержательными ценностными элементами правовой работы, в результате чего творческий характер деятельности юристов постепенно утрачивает свою силу. Увеличение массива нормативных актов повлекло «спрос на юристов», что вызвало омассовление юридического образования, сопровождающееся низким уровнем знаний, обогащением и нравственной деградацией элиты, потерей преемственности, машинной системой правоприменения, специализаторством. Узкий специалист не способен к широкому пониманию целей правовой политики государства и места в ней той или иной отрасли, сущности и назначения правовых реформ, философскому обоснованию прав. Таким образом, чаще всего среди юристов-профессионалов наиболее распространенным является юридический позитивизм, или нормативное правопонимание, направленное на последовательное воплощение представления о праве как о «приказе суверена» и принципа законности: «закон суров, но это – закон». Позитивистский подход к образованию называется бюрократическим, или технократическим; ему противостоит интегративный подход, в рамках которого правосудие и государство взаимозависимы, однако право имеет собственную зону влияния.
Юридическое образование не должно вести к принижению роль закона в общественной жизни, но его основной проблемой становится сохранение культурного, ценностного и нравственного измерения права. Вопрос о модернизации системы юридического образования тесно связан с другим вопросом – о модели образовательной парадигмы. Выбор этой модели мы усматриваем в зависимости от решения постоянной проблемы цивилизационно-культурологического характера для всех незападных обществ: самобытность – или западничество. 
В исследовании рассматриваются этапы и основные принципы формирования целостного восприятия и понимания права в юридическом образовательном процессе. На основе этого формулируется вывод о том, что только в случае вовлечения в орбиту юридического образования фундаментальных философских, филологических, искусствоведческих, культурологических, социологических исследований возможно создание интегративного правопонимания, и предлагается внедрение культурологического подхода в образование. 
Рассматривая различные концепции глобализации, мы приходим к заключению о том, что в контексте правопонимания глобализация является процессом универсализации и унификации правовых укладов. Анализ работ Г. Гроция и И. Канта, а также идей античных мыслителей позволяет высказать предположение о том, что первые глобализационные и космополитические правовые идеи были обоснованы этими мыслителями в естественноправовых трактатах. 
Следует отличать глобализацию права как процесс, понимая ее как итог развития экономических и технических направлений деятельности человека, и глобализм – как идеологию апологетов этого процесса. Глобализм интерпретируется нами как идеология, политика и практика господствующих в мире империалистических сил (финансово-экономических и властно-политических), управляющих процессами глобализации в своих интересах. Понимание права носителями идеологии глобализма характеризуется апологией «правового реализма» и неолиберального понимания права, получившего закрепление в ряде официальных документов и заявлениях американских президентов, других официальных лиц. Практически все исследователи критикуют глобализм, или глобализацию за новый расизм, социал-дарвинизм.
Глобализм, будучи особой формой империализма, создает юридические и политические понятия, служащие укреплению его силы. Таким понятием является и само право. Навязывание в его понимании евроамериканского стандарта, а также введение во внутринациональное право разных государств терминов «правовое государство», «права человека», «международные стандарты» и «общечеловеческие ценности» способствуют формированию диктатуры в глобальном масштабе, упраздняющей идею национального государства и суверенитета. С целью защиты общечеловеческих правовых ценностей складывается новая глобальная международно-правовая доктрина, суть которой заключается в отказе от идеи равной суверенности государств и признании того, что любое национальное право архаично, следовательно, законность в масштабе определенного государства требует коррекции международными правовыми контролирующими организациями. Принципами неолиберального правопонимания надо считать следующее: законы не должны соответствовать идеалам, они должны быть реалистичными. Национальный суверенитет может ограничиваться ради защиты прав человека и демократии. Гегемония – господство, основанное не только на военной и политической силе, но также и на силе универсализации понимания права, международного порядка и безопасности. На международном уровне идеи господствующего государства становятся доминирующими. 
Современное правопонимание способствует развитию идеологии глобализма и показывает, что концепция прав человека и правового государства по своей логике ведет к искусственной глобальной унификации политико-правовых укладов. Предполагаемые глобализмом всеобщая унификация и универсализация права отдаляют правосудие от национально-культурной сущности правовой системы, а международное право и идея защиты прав человека идеологизируют, «покрывают» конкретную систему силового принуждения и мирового господства. Универсализм отрицает национальное понимание права, сохраняющее свою распространенность, так как именно этническая идентичность обеспечивает язык, стереотипы и нормы поведения. Универсалистское правопонимание является результатом эволюционизма и механицизма в социальных теориях Нового времени. Последней его интерпретацией выступают теории «постиндустриального общества», «открытого общества», «глобализации», «униполярного мира». Противники глобализма указывают на то, что глобализация правопонимания и утрата этнокультурных правовых регулятивов, морально-нравственная деградация, кризис «семьи», утеря доверия к власти приводят к кризису понимания права и правосознания.
Исходя из этого понять эволюцию российской мыследеятельности, вместе с тем историческое развитие институциональной-правовой сферы, духовно-нравственной  жизни общества, т.е. тех закономерностей и случайностей в развитии отечественного государства и права исходя из абстрактных логико-методологических процедур представляется невозможным, хотя бы с учетом того, что специфика русского знания обусловлена теснейшим переплетением собственно знания с Православной верой, а развитие властно-правовой организации неразрывно связано с эволюцией духовно-религиозного сознания общества. Ведь неслучайно западные социологи знания П. Бергер и Т. Лукман в своей наиболее известной работе неоднократно подчеркивали, что логика свойственна не институтам как таковым, и не их внешней функциональности, но «способу рефлексии по их поводу. Иначе говоря, рефлектирующее сознание переносит свойство логики (или, в этом контексте, стиля мировоззрения, восприятия и оценки существующей действительности) на институциональный порядок». В том же контексте отмечает и известный западный аналитик Р. Мертон, что логика функционирования и функциональная компетентность тех или иных институтов и структур опосредовано общественной средой. В свою очередь институты, не соответствующие логике развития социокультурной среды (импортированные или абстрактно сконструированные, либо утратившие свое социальное значение и т.п.) вызывают дисфункции в институциональном развитии общества, приводят ее к кризисному, неустойчивому функционирования. В силу чего «функциональные недостатки официальной структуры порождают альтернативную (неофициальную) для несколько более эффективного удовлетворения существующих потребностей».
Вышесказанное объясняет появление и широкое использование в юридической и политической науках таких терминов как «квазигражданское общество», «теневое право», «теневое государство». 
Поэтому нивелирование архетипических структур (правокультурных кодов и доминант развития), порождаемых на их основе правовых обычаев и традиций, форм и типов социально-правового взаимодействия в системе личность – общество – государство, приводит к тому, что юридическая теория превращается в «сухой остаток» в виде абстрактных понятий, а правовая политика теряет ориентиры своего развития, адекватных механизмов властно-правовой регуляции общественных процессов. 
Видеть в правовой реальности лишь рациональную организацию, не учитывать ее принципиальной нераскрываемости с помощью формально-логических процедур, значит видеть в правовой политике и в самом праве только внешнее проявление, «отворачиваться» от глубинных правовых явлений и процессов. С нашей точки зрения в современном конституционном устройстве государственно-правовая идеология (должна стремиться к фиксации социально значимых идей, идеалов, национально-культурных доминант и проч., формализовать и узаконить их. Кроме того, осуществлять защиту традиционных факторов и институтов, влияющих на развитие отечественного государственно-правового пространства и, прежде всего, особого статуса Православной религии, обеспечивать (организационно, экономически и юридически) интересы не только личности, но и интересы общества как социокультурной целостности, а также геополитические интересы русского народа.
В качестве основных выводов и положений, касающихся национально-культурного кодирования развития отечественного понимания права, юридической практики и правовой политики российского государства можно выделить следующее:
1.	Юридическим архетипом является преемственно воспроизводящийся из поколения в поколения первичный правовой идеал, возведенный посредством духовно-нравственных норм и приоритетов в правокультурный канон развития, обусловливающий ценностную систему и социально-правовой кодекс (типизированный шаблон) социально-правового взаимодействия. Юридический архетип – это не сами образы права и порядка, а схема этих образов. Они транслируют не конкретное содержание властно-правового взаимодействия, но их форму организации, т.е. имеют не содержательную, а формальную характеристику. Эвристическая ценность понятия архетип для правовой науки заключается в том, что в нем отражаются исторически сложившиеся, наиболее влиятельные и устойчивые структуры национального правосознания, правочувствования и поведения. Архетип высвечивает социально-культурные условия, создающие мотивы поведения, выступая мотивационно-сюжетным фундаментом формирования и развития национального стиля правового мышления, и психо-эмоциональной арматурой правовой жизни общества;
2.	Юридический архетип представляет собой более глубинный уровень коллективных правовых представлений и ценностей, опосредует эмоционально-психическое и рациональное восприятие, познание и оценку разворачивающихся в обществе юридико-политических явлений и процессов. К основным положениям архетипической теории следует отнести следующее: а) архетипические структуры, это кристаллизация политико-правового опыта с течением времени, фиксирующие базовые сценарии юридического мышления, режимность взаимодействия между личностью, обществом и государством, формообразующие тенденции в институционально-правовой организации социума; б) данные структуры и модели сосредотачивают опыт в соответствии с врожденными схемами и санкционируют последующий опыт, а также направляют развитие правовой жизни общества в соответствии с архетипическими образами и доминантами правокультурной духовности; в) образы, представления, система ценностей и оценочных характеристик происходящие из архетипических структур, представляют систему аналогий между ними и окружающей политико-правовой действительности, обусловливают положительное или отрицательные явления (правовой нигилизм, правовая аномия, инволюцию правосознания и т.п.) в зависимости от того, насколько удачно, адекватно соответствие между ними;
3.	Юридические архетипы являются частью национальной правовой ментальности, как более комплексной категории, однако имеют самостоятельное значение. Совокупность архетипов представляет собой «праобразы», мотивы, сюжеты, ритуалы, символы, формирующие базис всей правовой культуры нации. Они органично включены в общий социально-нормативный континуум правокультурной среды общества, выступая «правокультурным резервуаром», интегрируя наиболее успешные, прошедшие апробацию в ходе правовой эволюции общественной системы, формы, образцы и модели, которые с течением времени закрепляются в качестве неосознанного архетипического «кодекса» поведения, когнитивных установок познания и восприятия юридических явлений и процессов и т.д. Они проявляются и закрепляются в символизации, системе ценностей, представлений и социальных институтах, которые влияют на процесс правовой социализации, включенности индивида в сложившийся правокультурный универсум. Основными функциями юридического архетипа являются: формально-организационная, охранительно-упорядочивающая, кумулятивная, праксиологическая, оценочная и познавательная;
4.	Юридический архетип имеет типоформирующее, правообразующее, правореализующее, правосоциализирующее значение. В первом случае архетип обусловливает формирование права и государства определенного цивилизационного типа. Во втором – архетип как первооснова, прообраз участвует в построении правокультурной среды, опосредует (через свои формы и проявления) специфическую эволюцию и стабильность правовой культуры и правового мышления нации. В третьем случае архетипические коды обусловливают «тягу» к наведению «исконного порядка», достижения «истиной» справедливости, «правды», гармонического взаимодействия между личностью, обществом, государством. В четвертом – архетипы представляют собой правокультурные коды, сложившиеся в ходе генезиса национальной правовой культуры, обеспечивая преемство и связь поколений, направленность и характер правовой социализации;
5.	Юридические архетипы не тождественны правовым обычаям и традициям общества. Они представляют базовую модель (матрицу) правовой культуры, включающей политико-правовой и духовно-нравственный опыт народа. Они органично включены в общий социально-нормативный континуум правокультурной среды общества, где наряду с ними функционируют обычаи, традиции, этические и религиозные нормы, национальные привычки и т.п. Однако архетипы выступают «правокультурным резервуаром» для всех выше перечисленных, интегрируют наиболее успешные, прошедшие апробацию в ходе правовой эволюции общественной системы, формы, образцы и модели, которые с течением времени закрепляются в качестве неосознанного архетипического «кодекса» поведения, когнитивных установок познания и восприятия юридических явлений и процессов и т.д.;
6.	Правовые архетипы не совпадают с символами, ритуалами, ценностной системой, напротив, они проявляются и закрепляются в символизации, системе ценностей, представлений и социальных институтах, которые влияют на процесс правовой социализации, включенности индивида в сложившийся правокультурный универсум. В этом плане архетипы представляют своего рода внутреннею диспозицию, которая производит одинаковые правовые представления, а в сфере действия представляет собой тенденции к образованию мотивов, которые могут значительно колебаться в деталях, не теряя при этом своей базовой схемы. Не следует отождествлять архетип с инстинктами, поскольку если инстинкты определяют и регулируют наши действия, то архетипы ответственны за однообразие и регулярность наших восприятий. Если для инстинктов характерна хаотичность, то для архетипа стабильность. Если инстинкты имеют индивидуальное измерение, то архетипы коллективное, свойственные целому народу, эпохе;
7.	Соотношения архетипа и конкретного политико-правового опыта, имеет системную взаимосвязь и взаимозависимость. Подобное взаимодействие представляет собой систему обратной связи – повторяющийся опыт формирует определенные бессознательные (коллективные) доминанты взаимодействия, которые становятся архетипическими структурами или культурными кодами (архетипами) развития правового мышления (установки, образцы, привычки и т.п. в познании правовой реальности) и деятельности (формы и модели взаимодействия). В тоже время архетипические структуры влияют на представления и опыт, стремясь организовать их в соответствии с уже существующими моделями, что формирует неповторимость и специфичность национальных политико-правовых процессов, влияет на кристаллизацию определенного цивилизационного типа государства, правовой системы.
8.	Следует выделить следующие уровни и формы проявления правовых архетипов, их влияние на формирование национальной правокультурной целостности: архетипический уровень (нравственно-когнитивные интуиции; надрациональные ценности; архетипические образы и представления; архетипические предправовые первонормы, которые в своей совокупности определяют вектор правокультурного развития общества); квазиизмерение архетипических структур («производные» правотворящие факторы и источники); эмпирический уровень (повседневно-практическая и эмоционально-психологическая составляющая обычно-правового взаимодействия); Доктринальный уровень, включающий концептуальную (существующие концепции, доктринальные положения, категориально-понятийный аппарат),  аксиологическую (идеи-нормы права, идеалы порядка и справедливости, духовно-нравственные стандарты, правовая идеология) и символическую (существующая правовая и государственная символизация, ритуализация и символика) составляющие; институциональный уровень (действующие юридические и политические институты, институционально-нормативная активность законодательных, правоприменительных, судебных структур и институционально-нормативная активность граждан и различных общественных институтов и структур); квазиизмерение правовой жизни (позитивно-правовые и негативно-правовые явления и процессы); уровень правокультурной целостности (доминирующий тип социально-правового мышления, общественно значимые и легитимные стандарты и модели социально-правового взаимодействия, социально-правовая психология нации);
9.	Генезис национальной правовой культуры сочетает в себе разнообразный комплекс факторов: от собственно юридических, политических до социально-духовных и психологических. Соискатель утверждает, что акцентуация внимания на чисто психологических, либо социальных, юридических, экономических, политических факторах является неоправданной, в плане комплексного понимания процессов правокультурной эволюции социума. Следует полагать, что существенное значение оказывают те и другие: первые составляют инвариантное культурное ядро национальной правовой жизни, ее так называемый «энергийный источник» развития и в то же время источник стабильности; вторые, напротив, отражают динамику социально-правовой системы, ее изменения и адаптацию к новым условиям и потребностям, но в контексте общекультурной перспективы, в соответствии с психологическим, архетипическим ядром нации.
10.	Эволюция национальной правовой культуры - это единый исторический процесс, осуществляющийся в соответствие с собственной «матрицей» развития и закономерностями культурной модели, поддерживаемой архетипическими структурами, определяя тем самым отношение личности к праву и иным явлениям социально-юридической действительности, поведенческо-правовую и психолого-правовую самореализацию индивида. В свою очередь, юридические и политические инновации противоречащие, неадекватные архетипическому ядру правовой культуры будут носить поверхностный характер, не затрагивать общественный фундамент социально-правовой мыследеятельности, восприниматься и оцениваться негативно, вызывать дисфункциональные и аномические  эффекты в институционально-правовом развитии и политическом поведении, а также процессы инволюции правовой культуры и правосознания. Поэтому, чем больше социально-правовое взаимодействие структурируются и регулируются на основе переплетения правокультурных (архетипических) образов, представлений, идей с конкретными условиями и факторами, получая свое фиксацию на уровне общих юридических принципов развития общественного порядка, тем больше общество приобретает чувство уверенности, национального и политического единства, упорядоченность и стабильность своего жизненного мира;
11.	К основным архетипам национальной культуры, опосредующие цивилизационно типологическое развитие государства и права следует отнести: архетипы «порядка», «Матери-Земли», «центра», «добра и зла», «свой – чужой», «патриархальности», «общности (общины)», «симфонической личности», «героя». На различных уровнях архетипические структуры воспроизводят, в тех или иных формах и проявлениях следующие основные модели развития правой культуры: модель социально-функционального отношения к частной собственности; целостность территории, ее физическое и метафизическое расширение как факт стабильности и развития российской государственности; симфоническое взаимодействие в системе личность-общество-государство и модель социально-правового служения (правообязаности и социального тягла); превалирования внутренней социально-правовой организации над внешним юридическим кодированием общественных отношений; тенденция к социально-политическому единению (спаянности всех полюсов социально-правовой организации); доминирование когнитивных установок общности, эмоционально-психологической предрасположенности к духовности; стремление к формированию социально-правового государства (социальной справедливости), выступающим национальным типом правового государства, органичного правокультурным основам общества, современным условиям и процессам демократизации;
12.	В русской традиции феномен прав и свобод не имел экономического и политического измерения. Свобода и права индивида выражались в духовных связях с землей, общиной (соборное мироощущение, общинное измерение ценностей), духом предков (устойчивый стереотип русского мышления к традиционности, к авторитету старого, к наследию предков и проч.). В связи с этим в нормативной организации социального целого приоритетное значение имеют духовно-нравственные регуляторы и ценности, а право занимает роль вторичную, инструментальную. С этой точки зрения не верно трактовать правовую эволюцию общества, равно как современное состояние правовой жизни, как устойчивую нигилистическую модель правовой мыследеятельности, поскольку право традиционно в российской культуре играло существенную, но инструментальную роль. Правовой материал всегда выступал публично-правовым механизмом достижения и обеспечения, прежде всего, духовно-нравственных идеалов, потребностей и интересов общества. В свою очередь расхождение правокультурных доминант и правого упорядочивания социальных процессов всегда вызывало аномические и инволюционные правовые эффекты, деформации в институционально-правовой организации общества.
13.	Национальному правосознанию характерно следующее отношение к частной собственности: во-первых, в отечественном миросозерцании отсутствуют воззрения абсолютности и безусловности частной собственности, она воспринимается наряду с другими формами собственности и никогда в качестве доминирующей, базовой в правовой организации. Причем социально-функциональное понимание частной собственности не признает ее в качестве фундаментальной социально-правовой ценности; во-вторых, отрицается и тот тип собственности, который был институционализирован в социалистическом правовом устройстве. Русское правовое сознание рассматривает собственность иначе, она располагается «между» социалистической и капиталистической системой координат. Поэтому формирование системы правового управления национальным хозяйством должно исходить из духовно-нравственных императивов. В тоже время процесс использование публично-правовой собственности должен отвечать целям достижения общественно значимых результатов, удовлетворению социальных прав и потребностей граждан;
14.	Специфическое отношение к земле с течением времени формирует представление о силе власти, связанной с пространством и об исключительном праве верховной власти на земельную собственность. В современном юридическом мышление, особенно на уровне массового сознания, государственная власть воспринимается как собственник определенного пространства, чья сила могуча вследствие могучести территории коей она обладает. Отчуждение каких-либо территорий традиционно связывается с ослаблением государственной власти, к потере ее сил. Следует констатировать, что отчуждение земли государством (в силу внутренних или внешних причин) связывается в народном правосознании с ослаблением власти, с ее разрушением, с апокалипсическими настроениями и т.п. В современное время становление, укрепление и могущество российского государства предполагает восстановление порядка и контроля над территорией, с расширением территории русского государства (в физическом – реальное расширение, в метафизическом – осуществление воздействие на развитие территорий иных государств, связанная с зашитой славянских народов и Православной веры).
15.	В современной правовой политики отечественного государства следует учитывать тенденцию превалирования внутренней социально-правовой организации над внешним юридическим кодированием общественных отношений. Начиная с идейно-правового противостояния иосифлян и нестяжателей, это выражалось в стремлении построение государство правды, направленного на спасение душ подданных, защиты духовно-нравственного облика, чистоты Православной веры. При этом различные проекты таковой организации (например, «Москва-Третий Рим») проникнуты в большей степени ни пафосом и политической амбициозностью, а напротив, ощущением опасности за чистоту Православной веры, стремлением государственно-правовой охраны, защиты православных, идей мессианства (мирового служения), направленной на формирование единственного государства, обеспечивающего реализацию прав и интересов православного народа, защиты их свободы перед давлением иных культурно-религиозных систем;
16.	В правовом развитии национальной культуры действует сложная «система долженствования», влияющая на выработку, основные параметры правовой политики государства. Во-первых, это долженствование в чистом, идеальном смысле, которое имеет место только в идеях социально-нормативного порядка, идеях норм (перво-нормах). Во-вторых, это долженствование в производном смысле представляет собой уровень духовного бытия – индивидуального, группового и коллективного (массового) правового сознания. Этот аспект долженствования рождается благодаря постоянной деятельности человека как посредника между реальным миром и правокультурным наследием и воплощается в сфере правопорядка, правосознания, составляя основу нормативности права и морали. В-третьих, это долженствование как простая «формально-логическая правовая категория» (Г. Кельзен). Кроме того, в политико-правовой активности граждан их объединений особое значение имеет идеократическая составляющая, т.е. стремление к сильнейшей идейной поддержке. Отсутствие таковой либо плюралистическое сосуществование различных нормативно-ценностных систем вызывает политическую отчужденность, аномические процессы в публично-правовом взаимодействии, дезинтеграции и замкнутости  разнообразных, локальных социальных пространств, инволюция правовой культуры в целом. 
17.	Правовая политика, соответствующая признанным в Концепции национальной безопасности Российской Федерации национальным интересам в духовной сфере, состоящим в сохранении и укреплении нравственных ценностей общества, традиций патриотизма, культурного потенциала страны, представляет собой деятельность государственной власти по формированию национальной правовой системы на принципах социокультурной преемственности, консерватизма и державности. Современная отечественная правовая политика предлагает западные культурные образцы правовой организации общественной жизни в качестве идеала, характеризуется поспешностью и не учитывает национальные особенности, политико-правовую самобытность российского общества, его культурные традиции, этническое многообразие;
18.	Культурно-антропологическая парадигма правового познания отличается отсутствием убеждения классической европейской науки эпохи Просвещения в существовании универсальных принципов природы человека и общества, которые кладутся затем в основание тех или иных концепций права. Право рассматривается как сегмент «социокультурного универсума» – системы символов и их значений, закрепленных в языке, конструирующих сами себя посредством человеческого понимания и коммуникации. Национальная правовая традиция и культура того или иного общества создают реальный правопорядок и вновь формируются правовым порядком через дискурсивные сферы социума;
19.	В системе ценностей национальной культуры государствообразующего русского народа весьма незначительное место в рейтинге ценностей занимает политическая карьера, а в качестве идеального признается такой государственный строй, при котором по возможности минимальной потребностью каждого человека будет участие в политических дискуссиях. Национальная правовая культура России является носительницей нравственного идеализма, правового реализма, выражающегося отрицанием закона, если он вступает в противоречие со справедливостью, и правового порядка, предлагаемого в качестве идеала общественного устройства, так как традиционно считается, что порядок человеческих взаимоотношений может быть построен на других, более высоких идеях человеколюбия и аскетизма;
20.	Принципы неолиберального проекта трансформации российской правовой политики – правового государства, разделения социальной и формальной справедливости, договорно-правового индивидуализма, опоры на европейские ценности, реконструкции национального государства и формирования сетевого общества – противоречат национальному политико-правовому сознанию и правовой культуре. Принципами органического развития российской правовой политики являются: система непарламентского представительства; иерархизации законодательных органов и персонализации их ответственности за принятые решения; подотчетности исполнительной и судебной власти ее законодательной ветви. Внедряемые в ходе развития правовой политики принципы оборота, защиты и свободы частной собственности не соответствуют традиционному для России отношению к земле и недрам, несут угрозу национально-культурному многообразию страны, так как в условиях энергетической экономики в ходе разработок новых месторождений уничтожаются экоценозы, разрушаются традиционные принципы социальной справедливости. Правовая политика в сфере частного права должна строиться посредством изучения историко-культурной, социальной и экономической природы тех отношений собственности, которые устанавливаются между различными субъектами и объектами собственности;
21.	С ускорением процесса глобализации государственные гарантии сохранения этнокультурной идентичности приобретают значение институтов национальной безопасности, поскольку именно этническая идентичность не только формирует чувство социальной солидарности, принадлежности индивида к культурно-исторической общности, придающей ему язык, стереотипы и нормы поведения, обеспечивающей связь с родной землей, место в исторической цепи поколений, но и элементарный общественный порядок. Доктрина правовой политики полиэтнического государства предполагает: значимость сложившихся социокультурных типов как основ стабильности и самостоятельности общества; устойчивость психологических, ценностно-смысловых факторов регулирования как политической, правовой так и социально-экономической жизнедеятельности; большую вариативность институциональных, символических, идеологических интерпретаций, характерных для разных стран и влияющих на реальные процессы модернизации.